nwy.

Палату, выполненную в кремовых оттенках, не спеша заполняли первые лучи утреннего майского солнца. Свет ненавязчиво пробивался сквозь плотную ткань жалюзи, оставляя на стенах размытые узоры. В воздухе витал запах застоявшихся лилий, смешанный с фенолом, а, казалось бы, идеальную тишину нарушал шум плазмофильтра. Несмотря на то, что интерьер помещения для реабилитации был крайне приближен к домашнему, постоянный его посетитель не мог ощущать себя комфортно. Обездвиженное тело безжизненно покоилось на высокой кровати, мягкое одеяло молочного цвета свисало и касалось пола, едва прикрывая бледные конечности. Темноволосый юноша, буквально прикованный к постели, не без усилий поднял металлические веки и раскрыл губы в немом стоне, когда пелену темноты пронзил естественный свет. Чувство, что все кости были раздроблены, а после склеены вновь, вмиг пронзило парня до мельчайшего нервного окончания, и он неестественно прогнулся в спине, зажмуриваясь от боли. — Сегодня на два часа позже. Теряешь сноровку, — мужчина, сидящий в кресле в углу палаты, взглянул на часы и размял пальцы. — Как самочувствие, уважаемый Пак Чанель? Казалось, будто даже буквы собственного имени, произнесенные не без ехидства, били по голове. Беспощадно, невыносимо, до пульсации в висках. Слова эхом повторялись где-то на краю сознания, и юноша, изо всех сил стараясь не забыть их, как и прошлые двое суток, с ощутимой болью в шее повернул голову. Он хотел бы притвориться, что не знает сидящего напротив человека, не знает, где находится и что делает здесь, но, к собственному сожалению, это было не так. — Сколько? — губы нещадно жгло и сушило, и Пак, медленно моргая, провел по ним языком в надежде уменьшить неприятные ощущения. — Уже третьи сутки, — бесцветно проговорил мужчина и устало потянулся, подаваясь вперед. — Вытащишь эту дрянь из меня? — Пак слабо кивнул в сторону аппарата рядом с собой, а после перевел взгляд на руку, из которой торчали острые иглы капельницы. — Ну, не знаю. Есть ли в этом смысл, если тебя все равно привезут сюда через пару дней с затуманенным сознанием или вовсе его потерей? — Ерничать и хамить платным пациентам не входит во врачебные полномочия, Чунмен. Живо. И хочется поспорить, да не с чем. Заведующий отделением наркологии и, между тем, лечащий врач Чанеля, Ким Чунмен, лениво поднялся на ноги и с особой грацией в движениях поправил свой галстук. Иногда мужчина задавался вопросом, откуда у юноши находятся деньги хотя бы на существование, не говоря уже об оплате дорогостоящих услуг. Но этика такова, что никто из медперсонала не знает о пациентах ничего, кроме диагноза и имен. Поэтому он молча выполняет свои обязанности, пресекая любопытство. — Не перестаю верить, что когда-нибудь ты одумаешься, — Сухо вздохнул, с осторожностью вынял из вены парня иглы и с жалостью осмотрел бледную кожу, на которой уже не осталось живого места от проколов. Мужчина забинтовал чужую руку на сгибе локтя и сел на край кровати. — Если ты намерен заикнуться об оплате, то не стоит. Деньги будут переведены на твой счет в течение двенадцати часов после того, как ушлепки в белых халатах отпустят меня домой, — парень ухмыльнулся, с упором на ладонях поднимаясь и принимая сидячее положение, и потер запястья пальцами. Картинка перед его глазами была нечеткая, поэтому Чан моргал, а после уперся спиной в изголовье кровати. Ким свел густые брови и покачал головой, думая о том, что это самый безнадежный случай за всю его практику. — Когда ты попал сюда впервые два месяца назад, я был уверен в том, что тебе нельзя помочь. Но теперь я понимаю, что нельзя помочь человеку, который не хочет, чтобы ему помогли. — С каких пор ты еще и мозгоправ? — Чанель привычно огрызнулся, сверля взглядом парня в белом халате. Он огрызается, но в глубине души оседает осознание того, что врач прав. Вот уже который месяц Чанеля привозят сюда врачи, когда тот теряет сознание то в клубе, то в подъезде, то и вовсе на улице, вновь переборщив с дозой. Эфедрин и героин — синонимы слова «счастье», а если точнее — единственная форма его проявления, знакомая Чанелю. Жизнь молодого и некогда перспективного парня потеряла краски и смысл от четкого и прозвучавшего, как смертный приговор, врачебного «алекситимия», ровно пять лет назад. Если бы жизнь была стеклянным небоскребом, то чанелева была бы башнями-близнецами, но только без надежды и даже без попыток на восстановление. Каждый, кто знал Пака и был когда-то ему близок, твердил, что он должен всего лишь смириться и жить дальше, найти отдушину и двигаться вперед. В свое оправдание на обвинения в слабости и зависимости Чанель бесцветно заявлял, что он прислушался к советам и нашел ту самую отдушину, а после горько смеялся и пропадал вновь в поиске очередной дозы. — Это не попытка вправить твои мозги, а лишь жалкое участие и забота. Хотя откуда тебе знать, что это, — Чунмен зубоскалил и открыто насмехался, но не из-за отсутствия в нем человечности, а в надежде задеть юношу хотя бы за что-то, что еще в нем осталось. И если бы Чанель знал, что в эту секунду его тело переполнилось ненавистью, то он сжал бы простынь в кулаках или, того хуже, врезал бы сидящему напротив парню, но он лишь впитывал в себя сказанные слова и выдыхал, не в силах сделать что-либо. — Принеси мои шмотки, Су, — спокойно произнес Пак, по-прежнему ощущая боль по всему телу и оттого с шипением вытягивая ноги. — Может, останешься здесь еще? — врач поднялся и вальяжно двинулся к платиновому шкафу, выудил оттуда вешалку с вещами и положил ее на край кровати парня. — Что, ты даже переодеться самостоятельно мне не доверишь? — темноволосый игриво повел бровями, замечая вставшего в позу Чунмена напротив, и дрожащими пальцами продолжил расстегивать пижамную рубашку. — Или фетишуешь на молоденьких пациентов-красавчиков? Сухо игнорирует выпады парня и, покрутив пальцем у виска, прячет руки в карманы халата и удаляется из палаты. И в тот момент, когда высокая и крепко слаженная фигура скрывается за дверью, Пак Чанель почувствовал прилив сил, спрыгнул с кровати и ловко сменил больничную одежду на любимые рваные джинсы и свободную рубашку в крупную клетку. Темноволосый не смотрит по сторонам, не оборачивается на собственное имя и даже не здоровается с персоналом, когда покидает клинику. Все, что ему нужно, — покинуть это место, вызывающее в нем тошноту. И он делает это. Выходит за пределы стеклянных дверей и щурится от ярких лучей солнца, превозмогая боль в мышцах и больше — нигде. Он может забыть об этом месте на ближайшие несколько дней. Ну, или больше, если угадает с количеством, ведь останавливаться он не намерен.