В сером Петербурге

В грозы, в бури, В житейскую стынь, При тяжелых утратах И когда тебе грустно, Казаться улыбчивым и простым — Самое высшее в мире искусство.

И он неукоснительно следовал своему же завету. Кто поймет тебя? Никто, кто не ты. Еще ему просто не нравилось, чтобы кто-нибудь знал что-то важное о нем. Сама мысль о посвящении кого-то в свои терновые тайны и пугала и отвращала до тошноты. Он просто не из тех кто действительно открывает душу, хоть каждому встречному и казалось, что нет чище и яснее неба, чем Сергей Есенин. Так просто все уверовались, что стихи деревенского мальчишки есть простая и неприкрытая метафорами истина. Почему-то никто не видел смысла копать глубже. Туда, где резвятся черви. — Снова пьете, товарищ поэт? Серая личность материализовалась сбоку. Кто она есть? Быть может, рабочий, или крестьянин — естественно, бывший, мы ведь на пороге великого и равного для всех будущего! — мещанин, осиротевший буржуй? Мужчина? Женщина? Нынче все смешались в один красный ком из одинаковых мыслей, идей, телосложений, прав и вообще нет больше «Я». Есть громкое и пугающее интеллигенцию «Мы». — Так ведь за правое дело, за революцию. — Почему-то после этих слов серые личности обыкновенно довольно скалили оголодавшие щели ртов и отвязывались, скорее всего, чтобы найти несогласных и выбить из них остатки монархической дряни. Есенин, вновь обретя одиночество в качестве собутыльника, ухмылялся, подкуривал измятую сигарету и размышлял, отчего род человеческий такой легковерный. Верил ли он в утопию социализма? По началу — да, но когда на глаза ему бросились внезапно брошенные дети, расстрелянные безликие тела, открытые издевательства над ослабевшими «сливками» общества, резкое разделение на «наши» и «не наши» — он вдруг остановился в своей погоне за чужой мечтой и задумался. Чем же вы, дорогие товарищи, выходцы из низших сословий, угнетаемый пролетариат, лучше ваших вчерашних господ? Есенин заметил смену игроков, но не игры. Даже правила, и те извратились, но остались прежними. Так что же, это не то? — Что же тогда «то»..? — Поэт прикрыл глаза и наспех опустошил очередную рюмку. На губах и в глотке тлел дым. Сознание на минуту покрылось масляной пленкой, заглушая внешний шум. Пепел ворохом несказанных слов рухнул на липкую тарелку. Интересно, а что он ел? В желудке сквозило, как из приоткрытой форточки на десятом этаже. Интересно, а он ли это вообще ел? В хорошо знакомой потуге накарябать в записной книжке карикатурные обвинения в сторону того, кто за такое может без лишних промедлений пулю в лоб пустить, желтоволосый рязанец быстро подавил глупый пьяный порыв и попросил повторить заказ. Наступали скверные времена, каким же образом у всего Советского народа были средства на табак? Вопрос любопытный, да никем не отвеченный. Весь дрянной кабак из серых личностей провонял дешевым куревом и свербящим в носу водочным перегаром. Везде было холодно, стулья безостановочно скрипели, по столам били кулаками, взрывался хохот то в одном углу, то в другом. Не иначе кому-то скоро разобьют нос и выставят без полушубка на лютый мороз. Есенинскую просьбу долго игнорировали — народу забыться явилось немало. Поэт нечаянно вдохнул сильнее нужного и по размытым цветочным благовониям определил наличие ночных бабочек неподалеку от своей меланхоличной туши. Когда рюмка снова наполнилась, он с каким-то отчаянием попросил дать ему всю бутылку сразу. Уходить в ближайшее время он не планировал. Да и, к чему все это? Дома он забудется дремой мятежной души, будет просыпаться каждый час в поисках чем бы смочить закостенелое горло и на утро, как ни в чем не бывало, забудет кошмары, серых личностей, поэтические терзания, табак в легких, духи проституток и выйдет на улицу. Новый день и все такое. Где он окажется вечером — вот это «рулетка», а утро всегда однообразно. — Ни черта не бывает в этом городе как надо. — Есенин с долей ненависти вдавил окурок в пустую тарелку. От него уже пальцы успели онеметь. «А как надо, Сергей Александрович?» — Как тогда, — отвечал мыслям уставший человек, — за миллион лет до взрослости. Уходить в ближайшее время поэт не планировал. По крайней мере, сам. *** Маяковский радовался. А как не радоваться, когда дела идут на «ура»? И все то у него чудесно: и работа, и личная жизнь, и стихи. Конечно, первые два пункта вольные переменные, но вот константа поэзии с ним всегда, а значит — чудесно. Вечер располагал к прогулке. Мерцающие россыпи звезд, смущенный полумесяц, ныряющий под покров овечьих облаков, совсем редкие прохожие, не режущий внутренности воздух и мягкий пружинистый снег под подошвой. Прекрасный вечер. Колкий ежиный взгляд немного смягчен. По крайней мере, незнакомцы не провожают высокую фигуру испуганными оленьими глазами. Плечи расслаблены, шаг широк, но размерен. Сонливость только напала острая, а то того гляди и размяк бы совсем и звездами полюбовался лишний раз. «Кому-то же они нужны, раз они есть, — справедливо размышлял поэт, немного сбавляя темп, — для кого-то же их зажигают…» Приятная мысль врезалась в нейроны и тут же отошла на третий и четвертый планы, когда естественный человеческий рефлекс поглотил сознание. Справа до футуриста донесся возмущенный вскрик и замелькали фигуры. — Звиняйте, товарищ поэт, сами… того — напросились. И смех. Двери общественного заведения звучно хлопнули. Человек, выброшенный наружу без верхней одежды, тяжело поднялся с колен и отряхнул брюки от налипшего стеклянного грязного снега. Невзначай смахнув с подбородка белый комок снежинок, мужчина с явным удивлением заметил на остывающей коже кровавый след. Маяковский был удивлен не меньше того. — Опять вы? Опознанный деревенский поэт вздрогнул и гулко вздохнул, не поднимая головы: — Ну, конечно, кто еще кроме тебя… Литературные оппоненты по воле «случайности» стали встречаться друг другу слишком часто. Они буквально виделись каждый день. Чаще всего хватало пары красноречивых взглядов, если уж совсем нельзя было без любезности обойтись, то перебрасывались необидными ехидствами, и в совсем крайних случаях: здоровались как нормальные люди. Ни первого ни второго ежедневные встречи не напрягали, они ведь, в самом деле, не враги какие! Правда сегодня было немного иначе: Есенин не в духе, а Маяковский ходит тут, как павлин хвостом своей благодушной аурой трясет. — Что же вы, товарищ глыба, гуляете, а ли караулите меня? — Есенин со своим разбитым вдребезги носом внушал определенные опасения радостному настроению футуриста. — Сдались вы мне аж сотню раз, — поморщился мужчина, не предпринимая попыток подойти ближе, — у вас, кажется, что-то вот здесь. — Черноволосый издевательски постучал себе пальцем чуть выше верхней губы. У имажиниста в крови разве что глаза да волосы не были, и то, Владимир не был полностью уверен, сумрак все-таки. Причину порядочного расстояния между ними отрезвленный ненадолго холодом поэт сразу понял: Маяковский брезгует. И отчасти боится. «Как девица нежная, ей-богу.» — Мысленно улыбнулся Сергей, хитро прищурившись. Возникла идея. Потом у него снова будет разбит нос — если это возможно — но это определенно того стоило. Есенин украдкой начал подкрадываться ближе. Маяковский, следя за его хмельной кошачьей «скрытностью», неосознанно повеселел еще больше, чем был до этого. Вся положительная возбужденность спала, когда Сергей, подобравшись непозволительно близко — свет от одинокого фонаря придал его побитой физиономии какое-то демоническое очертание — обманным жестом рассеял внимание футуриста: — Эй, а это, случаем, не Владимир Ильич? Маяковский бездумно повелся и обернулся. Без особого энтузиазма пройдясь глазами по кварталу, ничего не подозревающий и не понимающий поэт вернулся в исходное положение и оцепенел. Этот чертов балалаечник его поцеловал. Все случилось в одно мгновение. Стоило Маяковскому вернуть внимание своему собеседнику, как крепкие руки резко потянули его за воротник вниз. Синие в ночном одеянии города глаза странно сверкнули. А потом это. Обычное невинное касание губ, но цель у этого действия была определенная. Долго ждать реакции не пришлось, Маяковский с силой отпихнул от себя «пропившего последние крохи благоразумия» имажиниста и стал яростно стирать следы чужой ледяной крови на своих губах. Есенин, даже не пытаясь предотвратить падение, во второй раз за десять минут искупался в рыхлом снегу. Брюки и рубашка вымокли почти насквозь, поэта била крупная дрожь, уже и пальцы ворочались с огромным трудом, но, несмотря на все это, смех, пронзивший интимную занавесу тишины, был ярче любого солнца и заразительней любой зевоты. — Какого Дьявола ты творишь, вошь деревенская?! — Владимир отплевывался и не переставал вытирать рукавом пальто рот. Кожа покраснела и заболела, но даже когда от красных разводов ничего не осталось, мужчина продолжал испытывать их фантомные крупицы на лице. Гнев перекрывался внутренним атавистическим ужасом. — Ладно тебе, подумаешь, — Есенин не спешил подниматься. Мир его раскачался, подобно лодке в шторм, и ноги совсем обессилили. Пьяная радость поднялась из глубин, благодаря катализатору в виде разъяренного — и потерявшего свою добродушность — футуриста. — на вот, умойся. Имажинист сгреб в горсть пушистый снежок и протянул темноволосому. Маяковский посмотрел на него, как на идиота. — Сам этим умывайся. — И Сергей, пожав плечами, хлопнул себя снежным комом по больному носу и даже не скривился. — Да чтоб у тебя лицо слезло. — Беззлобно прошептал поэт, успокаиваясь в последний раз проведя ладонью по подбородку. Желтоволосый, окончательно опьянев, случайно вдохнул пару снежинок, после чего уже несгибаемыми пальцами привел себя в относительный порядок. Теперь только розовые разводы над верхней губой и щеках выдавали «боевое» ранение поэта. Кукольные глаза без человеческой подоплеки взирали на Маяковского, как бы ожидая от того последующих действий. Футуристу все меньше нравился этот вечер. — Что, после всего сделанного, ожидаешь, что я тебя за ручку домой отведу? Небось еще и пальто у меня отнять хочешь? — Что вы, товар-рищ Маяк… лучше посмотри, какие звезды.! — Есенин невесомо улыбнулся и задрал голову к небу. Тело совсем окоченело, еще немного и впрямь помрет тут от обморожения. Обидно, он то свою смерть представлял как-то иначе. — Как думаешь, они для нас горят? Маяковский потерял дар речи. Этот балалаечник его верно в могилу сведет. Стало отчего-то грустно. Все ли в мире так уж важно? — Для нас, для нас. Для кого же еще. — Тихо повторял футурист, поднимая балагура на ноги и доводя до опорной стены. — Жди здесь. — Твердо приказал Маяковский, заходя в кабак. Без верхней одежды деревенщина до дома не доберется, а Владимир делиться не намерен. Не август месяц, все-таки. Есенин втянул зудящими легкими воздух. Кто-то погасил на небе одну звезду.

Друг мой, друг мой, Я очень и очень болен. Сам не знаю, откуда взялась эта боль. То ли ветер свистит Над пустым и безлюдным полем, То ль, как рощу в сентябрь, Осыпает мозги алкоголь.