В сером Петербурге

Это не секрет, что один высокоуважаемый и почитаемый всеми поэт моет руки по сорок раз в день. Что он брезгливо относится к рукопожатиям с незнакомцами — все равно жмет, просто скорость вытирания платком ладони варьируется — и только если человек ему близок, он в силах забыть о своей фобии. Даже неосознанно. Все-таки он не совсем обреченный. Правда не скажешь этого, когда идет дождь. Мелкокалиберные снаряды несущие в себе столько смольных отходов… Да это же кара небесная, как она есть! Стоит только паре капель разбиться о рукав пальто, и все, Маяковского и след простыл. Близкие друзья всегда недоумевают, как такому внушительных размеров мужчине удаётся испариться в секунду хлопка воробьиных крыльев. Дома у Маяка всегда чистота. Его никогда не смущали насмешки и откровенные издевки от товарищей по этому поводу, он всегда относился к шуткам со снисходительностью филина, мол, смейтесь-смейтесь, я посмотрю кто из нас проживет долгую и здоровую жизнь. Ему порою маниакальную радость доносила уборка, ведь после нее всегда дышалось легче. И жилось значительно легче. Никакая тварь атомного размера не сможет подкрасться к нему неожиданно, со спины, так сказать. Конечно, порядок был не всегда, Володя то в разъездах, то дома не ночует, то банально некогда, но никогда — абсолютно никогда — он не доводил своего жилища до плачевного состояния. Максимум — это двухслойная пыль на полках. Одежда всегда выглажена — не зависимо от обстоятельств — стрелок лишних нет, никаких измятостей и шероховатостей. Идеальный, списанный со страниц учебника, пример галантности и щепетильности в отношении внешнего вида. Владимир не посещает заведения сомнительного характера на окраине — ему иногда даже в проверенные временем и друзьями места ходить иной раз не хочется — и в центре города. Все фрукты и овощи вымыты по шесть раз, не менее. Иглы, булавки, скрепки, кнопки, крючки и прочие железки диаметром не более кузнечика: все в единственном числе, по тридцать раз стерилизованные, упрятаны в три слоя пакетиков, и, конечно же, хранятся в шкатулке, что оставлена аккурат рядом с перчатками — в которых и проводится работа с колюще режущими объектами — в нижнем ящике стола. Для верности еще и под замком. Как будто мертвая сталь обладает живым сердцем и может найти выход из деревянной западни. Маяковский не сошел с ума, он просто заботиться о своём здоровье, что такого, верно? Он ведь не совсем пропащий, так ведь? — Вы, Володенька, того. Совсем поехали. — В очередной раз крутит у виска Хлебников. Естественно в шутливой манере, иначе ранимая душа поэта обидится и влепит «ненароком» ему по морде. Но Маяковский вновь щурит мраморные глаза и перекатывает папиросу с одного угла рта в другой. Не отвечает. Смеется внешне, а внутри, точно дитя малое, топает ногой и обиженно обнимает себя за плечи. Ничего они таки не понимают. Как, вероятно, и сам Владимир, в очередной раз уворачиваясь от хлипкого комка грязи, слепленного впопыхах. Так только один черт мог приветствоваться… — Вам что, семь лет?! Какого дьявола Вы творите?! — Маяковский свирепо нахохлился, сжав в приступе холодной ярости кулаки. Есенин по-лисьи улыбается, не обнажая выдуманных звериных клыков. Руки поэта испачканы в дорожной глине, на брюках разводы песка, туфли может и были когда-то иссиня черного цвета, теперь же в них больше преобладало болотисто кремового оттенка. На шее полувысохшие подтеки от пота, в лазурных глазах семена пылинок, курчавые волосы взлохмачены… Весь в нечистотах. Сам — нечистота. Что он, со свиньями в хлеву катается на спине, или грязевые ванны принимает перед каждой их встречей? Ведь действительно, Маяковский ни разу не видел Есенина в презентабельном виде. Всегда помятый, всклокоченный, будто одевался в последнюю секунду перед выходом. От пальто неуловимо несло чьими-то духами, с каким-то морским привкусом, иногда виноградным. А от волос подчас доносилась нотка перегара. От пальцев — кислый бумажный табак. И всегда — всегда — от Сергея разило прикосновениями. Провинциал любил тактильные ощущения больше остальных. Ему нравилось чувствовать человека перед собой, нравилось впитывать чужое тепло и вибрацию от дыхания в совокупе с биением сердца. Нравилась возможная дрожь, нравилось понимать нутром, что же происходит с живым существом рядом, нравилось жить мгновением с другими. Это «нравится» сакральными нитями оплетало всего поэта, донося каждому, кто окажется рядом: если хочешь доверия, позволь обнять тебя. Маяковский естественно не позволил случиться подобной катастрофе при знакомстве с, тогда еще, желторотым мальчишкой из Рязани. Когда такой «белоснежный» паренек полез с руками и ногами на Владимира, футуриста чуть удар не хватил. Все, о чем тогда мог думать мужчина, это «небезопасно» и «бактерия». Причем второе прижилось основательно, с корнями. Все стычки заканчивались хмыканьем и мысленным «микроб» от Маяковского, и если раньше это было сказано с легким раздражением, то теперь как-то тепло, по-родному что ли. Вереница событий превратилась в привычку, как семейные застолья на праздники, или подшучивания между братьями. Ничего особенного, но приятно. И так продолжалось по сей день. Маяковский избегал подлянок — Есенин с охотой делал новые. Как этот прохвост узнал о фобии поэта, остается смутно догадываться — ведь Владимир со всей присущей ему скромностью был уверен, что хорошо скрывает серьезность своего страха — и терпеливо сносить подначки от младшего поэта. — Почему ты продолжаешь делать это? — Негодующе спрашивал Маяковский, силясь дотянуться до пятна меж лопаток, так «услужливо» оставленного мимолетным прикосновением ладони имажиниста. — Потому что тебя это раздражает. — Улыбался Есенин, пряча хитринку в прищуренном взгляде. Футурист скрипел зубами и изводился, продолжая ощущать фантомное присутствие руки на своей спине. Кожа горела даже через два слоя одежды. По нелепой случайности оказываясь в одном помещении с литературным оппонентом только вдвоем, Маяковский старательно избегал находиться вблизи с Есениным, считая это теперь чем-то странным и нервирующим до дрожи. Только непонятно в хорошем или плохом смысле. А этот черт только и делал, что касался его. То хлопнет по плечу или спине, то шутливо ударит кулаком, или, восседая на соседнем стуле, закинет ноги футуристу на колени — и тут же оказывается скинутый весь на пол — или по волосам потреплет, бывает, ущипнет за бок, пощекочет шею, приобнимет сзади, поцелует в щеку… Вот как-то последнее неожиданно допустилось. Маяковский застыл тогда, как истукан, и долго не мог моргнуть. Сережа естественно сделал это шутя, чтобы вновь задеть ранимые струны чужой души, но он и представить себе не мог, что этим самым поцелуем затронул соседние, не менее тонкие и чувствительные нити. Шутки имажиниста продолжались, но теперь след оставляли истомный, сладостно-болезненный. Касания по-прежнему приносили волнение, одновременно страшное и желаемое. Время шло, а Маяковский все так же зовет Есенина «бактерия». Правда, отзвук все теплел и теплел, пока однажды окончательно не расплавился и не перестроился в нечто поистине приятное. Теперь прозвище ласкало горло, язык больше не дергался в шипящем отражении гнева, и мысли непременно приходили в порядок, стоило буквам выстроиться в настолько знакомое и родное слово. Больше это не обида. Это теперь «милая» кличка. Маяковский отчего-то горько посмеивался, когда раз за разом проезжался по знакомым размышлениям. В груди давило, опять же было неясно, нравилась ему это давление или же нет. Рядом прежний Велимир упорно и долго жаловался на свою пассию, с которой не мог совладать. — Прям бесит она меня! Сил нет. — Поэт фырчал, походя на ленивого коня, и отводил взгляд в сторону с тем умыслом, чтобы его непременно заставили повернуться обратно. — Так прекрати и себя и ее мучить. Разойдитесь. — Спокойно отвечал Владимир, бездумно поигрывая по столу пальцами. День выдался жаркий, то и дело приходилось лезть в карман за платком. — Не могу. — С напускной тоской вздохнул Хлебников, опуская голову на сложенные руки. Маяковский нехотя приподнял вопросительно бровь. Футурист ответил ему мечтательной и всезнающей улыбкой. — Люблю я ее. — Она же раздражает тебя, разве нет? — В том-то и дело. Раздражать нас могут лишь те, кто дороги нам. Маяковский задумался, что-то припоминая. »…тебя это раздражает» — Говорит есенинский голос в голове, и внутри у Владимира щелкает поджелудочная. Видимо, не снеся напряжения, органы лопнули и разлились только сваренным киселем, затапливая тело. Но как же это? Такой чистоплюй и в неряху… Футурист махнул рукой, вызвав удивление у друга. Пускай. Это не противоположности притягиваются. Это просто бактерий тянет на все девственно чистое.