deep blue sea

      Хорошо живется таким дуракам как Луффи.       Можешь говорить все, что хочешь. Делать, что хочешь. Даже не задумываясь. Не ища себе оправданий и не руководствуясь логикой. Не рассчитывая все на десяток ходов вперед и не анализируя возможные последствия. Что бы ты ни выкинул, на тебя максимум наорут, а так и вовсе вскоре забудут о данном инциденте. И ты сам забудешь, продолжая жить как ни в чем не бывало дальше, не коря себя за опрометчивость и не желая все исправить.       Хотя жить, не утруждая себя раздумьями, действуя порывисто, эмоционально, «как бог на душу положит», с какой-то стороны, пожалуй, трусливо. Ты словно заранее снимаешь с себя всю ответственность, даже не придумываешь оправданий и отказываешься от обязательств. Но все знают, что ты такой, и что с тебя взять. И любят такого.       Пожалуй, он даже завидует Луффи. Ценит его, в какой-то мере уважает, всячески поддерживает, порой хочет прибить, конечно, и в то же время — завидует. В том, как тот может находить язык абсолютно со всеми. В том, что ему спускают с рук все его дурацкие выходки.       Наполировать брюхом половину палубы, от носа до камбуза, удерживая кока мертвой хваткой и выпрашивая еды, пока тот, еле сдерживая крутящуюся на языке ругань, пытается идти на кухню, подволакивая ногу с непрошеным грузом.       Или же напрыгнуть ему на спину, пригибая ниже к столу и пытаясь заглянуть вперед, чтобы узнать, что же там такое вкусное в кастрюле и почему оно так соблазнительно пахнет мясом. Получить от него по голове половником и уйти, смеясь и потирая очередную шишку.       Быть близко, касаться, тормошить, обнять в порыве чувств — и все без какого-либо намека на подтекст. Да черт возьми, если бы он даже поцеловал этого тупого кока в какой-то момент, никто и ухом не повел бы! Только поржали бы, идиоты.       Нет, он ни за что не променял бы свою жизнь на другую. Она вся целиком его: со всеми поражениями и победами, ошибками и раскаиваниями, горем и испытаниями. Это его путь, сложенный из сотни кирпичиков событий, сделавший его таким, какой он есть.       Но иногда он хотел бы быть таким как его капитан.       Тогда он мог бы перестать уже пялиться на этого невозмутимого блондина, расслабленно облокотившегося на перила, подойти к нему и, зарывшись пальцами в солнечные пряди, рвануть к себе и поцеловать, ловя застывшие на его губах удивление, нерешительность и непривычную робость. А затем, как ни в чем не бывало, улыбнуться, закинуть на плечо катану и двинуться в сторону каюты. И быть уверенным, что тот просто улыбнется вслед, пожмет плечами и стряхнет пепел с догорающей сигареты, отворачиваясь обратно к морю.