Волчонок

      В первый день седьмого курса лето ещё не спешило отпускать Троллинбург. Напротив, солнце ярко сияло на небе, усеянном пушистыми белоснежными тучками, и приветствовало студентов, отовсюду спешивших к школе. С одного из холмов Думгротского парка открывался отличный вид на то, как белорогие, златоделы и меченосцы нестройной толпой, разодетой в мантии разных цветов, проходили сквозь ворота замка и стекались к главному входу. Сентябрьская суета была привычной, знакомой, и что-то в ней было по-настоящему родное и умиротворяющее, несмотря на громкий гомон учеников.       Девушку с копной огненно-рыжих волос не заметить было трудно — её шевелюра выделялась на фоне группки меченосцев в темно-синих мантиях как пламя пожара. Вопреки обычаю, теперь они были подобраны в высокий хвост; открытые плечи затянуты в традиционную белую рубашку, на шее чуть небрежно повязан галстук в цветах факультета. Высокий широкоплечий парень рядом с ней без умолку болтал, от чего вся компания в составе ещё двух ребят то и дело взрывалась дружным хохотом, а девушка толкала товарища локтем в бок. Тот забросил руку ей на плечо и прижал к себе, ероша аккуратно собранные кудри.       Мила смеялась — беззаботно и искренне, так, как давно себе не позволяла смеяться. И Лютов не мог перестать во все глаза смотреть.       Небрежно облокотившись об ствол одного из деревьев на самом краю парка и надёжно прячась в тени, он наблюдал за тем, как Рудик в сопровождении своего верного дружка, а ещё Крохи и Бермана прошла под аркой ворот и увлеченно перебрасываясь репликами — кажется, шутками — с Лапшиным, скрылась из виду в замке. Ещё несколько секунд он смотрел ей вслед, борясь с желанием выдрать колдунью из-под руки чертового Лапшина и заставить смеяться только для него, Нила. Но, слова, сказанные ею несколько месяцев назад, как и всякий раз, когда он вспоминал о Рудик, резонировали эхом в его голове.       Ещё не время.       И напомнив себе об этом, Лютов развернулся и исчез в тени парка, покидая Думгрот.

***

      Несомненно, мёртвые не чувствуют боли. От них остаётся одна оболочка, физиологические процессы прекращаются, останавливается сердце, умирает мозг, за ним нервная система. Мёртвые не чувствуют боли.       Тогда какого хрена так больно?       Когда Лютов стал понемногу приходить в себя, его возвращение в сознание сопровождалось адской агонией. Все сосуды выжигало огнём изнутри, и это ощущение неприятно шевелило в его памяти что-то недавнее, весьма схожее. Он не чувствовал своих конечностей, не мог пошевелиться, еле-еле совладал открыть глаза, но вот сосредоточие боли определил очень чётко.       Где-то под его ребрами мучительно зияла дыра, размером с Троллинбург. И воспоминания накатывали липким снежным комом.       Едва подорвавшись с кровати во вспышке адреналина, Лютов наткнулся взволнованным взглядом на пару пронзительно-голубых глаз мужчины, сидящего на стуле рядом с его койкой. Пары секунд хватило на осознание факта — Илья Крылов, ссутулившись на твёрдой табуретке, сторожил бессознательного сына. На его лице, и так сильно постаревшем за прошедшие годы, добавилось морщин, всегда аккуратно уложенные седые волосы растрепались; не было ни привычного костюма-тройки, ни золотой цепочки карманных часов. Судя по глубоко залегшим под глазами теням, господин Крылов провел в палате Нила не одни сутки.       Увидев, что сын проснулся, Илья едва различимо шевельнул губами и потянулся к ладони Лютова, успокаивая и жадно рассматривая его лицо.       — Всё в порядке, Нил, — прохрипел тот. Кашлянув, прочистил горло, пряча замешательство под низко насупившимися бровями. — Не вставай пока.       Лютов послушно откинулся головой на подушки — неизвестно откуда взявшаяся энергия быстро иссякла, и перед глазами у него зарябило. Во рту пересохло — он с трудом сглотнул, но от привкуса металла и желчи к горлу подкатила тошнота. Прикосновение пальцев отца к его ладони разбавляло тупую и навязчивую боль в теле. Лютов заставил себя поднять вторую руку и тут же ею наткнулся на тугую повязку, сдавливающую ребра. Вся его грудная клетка была спрятана под белоснежными бинтами; там, глубоко под ними невыносимо жгло. Парень двинулся пальцами чуть выше, и вдруг нащупал под больничной рубахой нечто, заставившее его пропустить и без того болезненный вдох — потянувшись к шее, он вытащил из-за пазухи тонкую пеньковую верёвку, на которой болталась сургучная печать с неровными краями. На Метке Гильдии был выбит знакомый каждому колдуну рисунок — падающая сова с грудью, пробитой колом. И как она оказалась на его груди, Лютов не имел представления.       Услышав, как громко распахнулась дверь, Лютов поднял взгляд и вопреки своим ожиданиям, увидел не владелицу Метки, а Регину Лютову. Подобно чёрному вихрю, облаченная в длинную мантию; с волосами, убранными в небрежный пучок, а не элегантную прическу, его мать ворвалась в палату и вперившись взглядом в сына, глубоко вздохнула.       — Нил, — прохрипела она в тон супругу. В голосе женщины звучало неподдельное волнение; она обогнула стул Ильи и склонилась над ним, касаясь холодными пальцами его волос. — Слава духам, ты очнулся.       Регине Лютовой была не свойственна сентиментальность; она, скорее напоминала кусок драгоценного камня — безупречно ограненного, но холодного и неподвижного, сияющего красотой, но безразличного и бесчувственного. Глядя на свою мать, испуганно съежившуюся под своей черной мантией, он думал о том, что это пробуждение в Доме Знахарей разительно отличалось от такого же три года назад. Тогда, пораженный чарами порабощения, он провалялся в больнице почти целый учебный год, а придя в себя не обнаружил рядом ни отца, ни матери — взволнованную Платину и прохладную Амальгаму. Тогда хотелось кричать и швыряться мебелью от обиды. Сейчас Лютов разглядывал своих поникших родителей и недоумевал — неужели ему стоило каким-то мистическим образом вернуться из мёртвых ради того, чтобы они так смотрели?       Кстати, об этом.       — Мам, — Лютов взглянул на неё, с трудом выдавливая из себя слова. Казалось, открой он рот ещё раз и его непременно вывернет прямиком на белые накрахмаленные простыни Дома Знахарей. — Что произошло?       Регина недовольно поджала губы. Отстранившись, она красноречиво взглянула на мужа — тот опустил взгляд и пробормотал, что пойдёт позовёт главного знахаря. Лютова же заняла его место рядом с кроватью сына; задумчиво осмотрела палату, остановившись на секунду на вазе с кричаще-жёлтыми подсолнухами на подоконнике — Лютов только теперь их заметил. Она не выглядела отстранено-холодной, скорее, растерянной и уставшей; смерив парня строгим и цепким взглядом, женщина наконец ответила:       — Не могу поверить в то, что ты это сделал, — отчетливые нотки горечи и разочарования в её голосе заставили Лютова повыше подняться на подушках и напрячься — настолько, насколько он, конечно, был в силах. Регина казалась потерянной, её взгляд то и дело блуждал по палате, не задерживаясь надолго на лице сына. — У нас был план, и всё шло в соответствии с ним, пока ты не решил увезти её во Внешний Мир. Ты хоть понимаешь, какой опасности подверг вас обоих?       Лютов скривил губы в усмешке. Он может быть в каком угодно состоянии, но причитаний матери о его промахах не избежит. Но было и кое-что, заставившее его насторожиться. Опасения насчёт Регины, так ловко некогда разбитые аргументами Рудик в пыль, всплыли на поверхность.       — Какой ещё план? — Лютов упрямо пытался умоститься повыше, борясь с режущей болью изо всех сил. В конце концов, что могло быть хуже чем то, что уже произошло? Регина поджала губы, стянув их в ниточку; недовольно взглянула на сына и вновь уткнулась взглядом в окно.       — Я вернулась не из-за тебя, Нил, — наконец выдала женщина; не знай Лютов мать чуть лучше, решил бы, что ему показалось, но нет — её голос предательски дрогнул на этих словах. — Причина моего возвращения в Троллинбург вовсе не та, которую я тебе назвала. Лютов закатил глаза и тут же еле сдержал болезненный стон — голова раскалывалась нещадно. С ехидной усмешкой он взглянул на мать и красноречиво вздёрнул бровь.       — Ты же не рассчитываешь на то, что я тебе изначально поверил? — хмыкнул парень. — Я не знал твоих мотивов, но они уж точно не крылись в материнской любви.       Лютова твёрдо выдержала насмешливый взгляд сына. По сжавшимся челюстям и напряжённым скулам было видно её недовольство, но в остальном женщина создавала впечатление полного спокойствия. Она осознанно и терпеливо подставила грудь под удар.       — Владыка Велемир попросил меня приехать, — сказала она, глядя прямо в глаза Нила; тот стушевался, услышав имя Первого Владыки, но виду не подал — едва заметно повёл бровью. — Мне известно, что несколько лет с той же просьбой и в тех же целях он пригласил в Троллинбург одного твоего профессора.       Регина, казалось, прожевала всё то, что ей хотелось бы добавить к сказанному. Очевидно, речь шла о профессоре Безродном, которого она в молодости знала — и Лютову очень хотелось верить в то, что любила — как Гурия Мартьяна. Нил нахмурился — из тех крошек информации, которые ему удалось собрать вместе в противно гудящей голове, он вспомнил, что Безродный приехал в Троллинбург не только преподавать, а в первую очередь поспособствовать поиску Лукоя Многолика. Неужели?..       — Ты помогала Гурию искать Многолика? — с недоверием пробормотал Лютов, глядя на мать, как будто видел её впервые. Та покачала головой.       — Я помогала Владыке искать Многолика. И, в первую очередь проверяла теорию твоей девушки.       Лютов вздрогнул. Слова, сказанные матерью, никак не помещались в голове; рой мыслей вызывал неприятную пульсирующую боль в висках, но с силой сцепив зубы, Нил терпел. Ответы значили куда больше.       — Она не моя девушка, — буркнул он; Лютова снисходительно усмехнулась, но промолчала. — Теорию о том, что…?       — О том, что Владыка Мстислав и есть Игнатий, точнее, Лукой Ворант.       — Поэтому ты старалась приблизиться к нему?       Регина кивнула и слегка склонила голову, рассматривая сына. Тот задумчиво пялился на подсолнухи. Кто мог их прислать? Уж точно не Рудик, она не настолько сентиментальна и не стала бы таким образом выражать чувства. Какими бы они ни были. К слову, о ней.       — Где Рудик? — Лютов посмотрел на мать. Та поджала губы и быстро взглянула на дверь, заставив парня нахмуриться.       — Она здесь, ты сможешь увидеть её чуть позже, — проницательный взгляд на сына. — Почему Рудик? У неё красивое имя.       Лютов изумлённо поднял брови, с недоверием разглядывая Регину. Послышалось, или нет? Нилу казалось, он попал в параллельную реальность — его мать спокойно разговаривала с ним о девушке, яркое презрение к которой демонстрировала месяцами?       — Ты, должно быть, шутишь? — фыркнул он. — Рудик — потому, что я так хочу, — отрезал резко. — Я думал, ты её терпеть не можешь.       Лютова пожала плечами, еле заметно растянув уголки губ в ухмылке. Едва проникающий сквозь окно солнечный свет играл бликами на рукаве чёрной мантии, подсвечивая всю её фигуру; в мягких лучах женщина выглядела чуть старше обычного, но всё равно не соответствуя реальному возрасту. Нил заметил крошечные мимические морщины вокруг её глаз и уголков губ; в остальном светлая фарфоровая кожа была безупречной.       — Нужно было, чтобы за девчонкой кто-то присматривал. Твоя симпатия к ней была предельно очевидной — для меня, по крайней мере. То, что между вами происходило было нам только на руку: пока Гурий с Владыкой планировали защиту на случай, если Ворант решит изменить планы и нападать, я работала над тем, чтобы втереться в его доверие, — в ответ на удивлённый взгляд сына, Регина объяснила: — Лукой не знал, что я не поддаюсь внушению. Рудик, как оказалось, тоже не промах, — ухмыльнулась женщина, покачав головой, — хорошо, что Нобиль-младший был рядом, на случай опасности.       Лютов напряжённо рассматривал мать ещё несколько долгих секунд. Напоминание об эльфе неприятно кольнуло где-то внутри — ещё бы, Рудик столько времени проводила с ним и с Лапшиным в поисках отгадок к дневнику Тераса Квита. Получается, что всё это время она была на виду у Владыки и Гурия, которые оберегали её от опрометчивых поступков.       — При чём там я? — холодно спросил Лютов; настроение его мгновенно упало ниже отметки нуля — предельно прозрачным для него оказалось то, что его собственная мать им безбожно манипулировала. — Ты нарочно подстёгивала меня и говорила все те вещи, чтобы сблизить меня с ней, так?       Красноречивее любых слов был почти что извиняющийся взгляд Регины; Нил ни за что не поверил бы в то, что ей искренне жаль, но тот факт, что безбожно повёлся на провокацию, задевал. Госпожа Лютова чуть склонила голову и тяжело вздохнула.       — На твой день рождения мне было велено пригласить Рудик. К тому моменту Мстислав только присматривался, совершенно не доверяя мне ни свои планы, ни свою личность, — рассказывая это, Регина задумчиво перебирала пальцами край простой черной рубашки. Нил заметил на её тонких пальцах несколько царапин. — Поэтому, когда на дом напали я не успела ничего предпринять. Вполне очевидным для всех нас стало то, что целью было похитить Рудик. К счастью, вмешался ты.       Лютов кивнул, воскрешая в памяти события того вечера — узкая ладонь Рудик в его руке, дрожащий под их шагами пол, пыль штукатурки и вязкий туман, застилающий глаза. Тогда, повинуясь необъяснимому порыву, он прикрыл её своей спиной, потянул за собой, ощутил безграничное доверие, источник которого не понимал ни тогда, ни сейчас.       Регина внимательно наблюдала за сыном, и поймав его взгляд, продолжила:       — Ты был с ней, наблюдал за ней, в то время как Мстислав не посвящал меня ни в какие подробности. Наша единственная надежда была на то, что он не станет действовать по шаблону — шантажировать Рудик, чтобы она отдала ему Метку. Скажем прямо, — хмыкнула Регина, — она не слишком хорошо реагирует на провокации.       Боль в голове отступала с каждым словом, произнесённым матерью; тембр её голоса, низкий и приятный, действовал на него успокаивающе. Тот факт, что и он и Рудик — оба стали пешками в грандиозной шахматной партии при участии всех тех взрослых, которым они безоговорочно доверяли, воспринимался на удивление трезво. Его он принял как данность; не вмешайся Регина, вряд ли он сейчас лежал бы здесь. Об этом тоже следовало спросить.       Лютов потёр лоб; костяшки его сбитых пальцев неприятно саднили. Нил замер, уставившись на царапины, покрытые корочкой. Он был готов поклясться — с такой пустяковой раной знахари были обязаны справиться в первую очередь.       Проследив за его взглядом, Регина вздохнула, тем самым обратив на себя внимание парня. Тот вопросительно уставился на неё.       — Если я правильно понял, мы с Многоликом были повязаны. То, что произошло со мной, должно было случиться и с ним, — он медленно проговаривал слова, которые совершенно не имели смысла. Вопрос того, почему он всё ещё жив, вновь выплыл наружу. — Это значит, что и он…?       — Нет, — покачала головой Регина. В её глазах вновь проскользнула необъяснимая горечь. Женщина опустила взгляд, рассматривая носки своих ботинок. Когда она вновь заговорила, её голос звучал немного глухо. — Многолик мёртв.       — Почему тогда…? — в недоумении уставился он на мать.       Пальцы непроизвольно потянулись к повязке на ребрах; под ней неприятно саднило. Догадкой его огрело, словно бревном по затылке. Рукой он двинулся чуть выше, и вновь коснулся Метки на груди. Вопросительно взглянул на Регину; та кивнула. Горечь в её глазах наталкивала на вопросы, по спине пробежался холодок. Она же сказала, что Рудик в порядке!       — Мам, — требовательно позвал Лютов; его голос звучал хрипло и сдавленно.       Не может такого быть, Рудик. Ты не посмеешь.       Регина смотрела на сына ещё несколько секунд; уставившись в окно, затем ответила:       — Когда ты ранил себя кинжалом Сорбере, тот должен был впитать в себя всю твою магию. Метка Рудик выполнила её приказ — защитила тебя. Твоя магия осталась с тобой, но рана оказалась не поддаваемой заживлению чарами. Ты потерял очень много крови, — Лютов был готов провалиться сквозь землю, но в голосе матери звучали с трудом подавляемые слёзы. Когда она опять на него взглянула, чёрные глаза блестели влагой. Впервые на его памяти. — А Рудик потеряла очень много сил. Метка тянула энергию из неё, чтобы спасти тебя.       — Что с ней? — после долгой паузы, в течение которой он пытался осознать всё сказанное, спросил Лютов.       — Она пока не приходила в сознание. Вы пробыли здесь шесть дней.       Лютов зажмурил глаза и вдавил затылок в подушку. Раны на израненных руках чесались — так ему хотелось пробить стену кулаком. В голове помутнело — в этот раз не от боли, а от переполняющего изнутри гнева. Весь яд, скопившийся с самого начала этого разговора, грозился выплеснуться на ближайшего к нему человека — впервые плачущую из-за него, Нила, мать.       На долгие минуты в палате застыло молчание. Привычная суматоха больницы едва доносилась к ним сквозь Глушащие чары на двери — Регина позаботилась об этом, прежде чем завести нелегкий для них обоих разговор. Нил догадался — отца она выставила потому, что тот не был в курсе всех деталей. Его родители никогда не были особо близки. Парень взволнованно провёл ладонью по взъерошенным рукой матери волосам.       Чертова Рудик.       — Она очнётся? — спросил Лютов, не встречаясь с Региной глазами. Трещинки в потолке оказались куда интереснее.       — Очнётся, — тихо ответила ему госпожа Лютова, коснувшись его ладони своими холодными пальцами. Руку выдернуть ему почему-то не хотелось. Вместо этого он переплёл свои пальцы с её и чуть сжал. Регина порывисто выдохнула. — Она очень отважная девочка, Нил, — он взглянул на мать, рассмотрев в глубине тьмы её глаз искорки тепла. Такого непривычного и несвойственного этой женщине; сюрреализм происходящего захлёстывал с головой. — Но, что сделал ты… Я до сих пор не могу в это поверить.       Нил скривился; губы растянулись в ироничной улыбке.       — Похоже, быть героем мне не к лицу.

***

      Как оказалось, никакие зелья, настойки и чары на нём не работали. Колдовать Нил пока тоже не мог — это сеяло в нём тревожные мысли о том, что магия к нему так и не вернулась. Лютов мрачно думал о том, что лучше бы он умер, чем лишился своих сил, но тот факт, что он выжил говорил об обратном. Знахари убеждали его, что всё придёт в норму, но парень весьма скептически пропускал их слова мимо ушей — можно подумать, они были большими специалистами в чарах фей.       Специалистом в чарах самых разных, оказался Виртангель Нобиль-младший, который навестил его на следующий же день после того, как Лютов очнулся. Жёлтый плащ резал глаза и наталкивал на мысль, что чертовы подсолнухи его рук дело. Но, увидев те, эльф лишь весело усмехнулся.       — Мила колдовала мне жёлтые ноготки, — хмыкнул он; на обманчиво юное лицо набежала тень. — Не знай я лучше, подумал бы, что это от неё.       Вопрос о подсолнухах оставался открытым, в то время как опасения о пропавших чарах Виртангель с самым спокойным выражением лица развеял:       — Твоя рана хранит следы фейрской стали. Это очень, и я имею в виду очень могущественный артефакт, — серьёзно проговорил эльф, сверля Лютова взглядом. — Ты поддался чарам неизвестной нам природы, блокирующим магию, ты был связан с колдуном, в разы превосходящим по силе любого из когда-либо живущих на земле, — эльф блеснул своими чёрными глазами-бусинками. — В конце концов, ты ранил себя кинжалом Сорбере — а он приносит мучительно болезненную смерть. Не жди, что сможешь соскочить с койки в тот же день, и бросаться направо и налево высшей магией. Когда твоя рана заживёт, Сила вернётся.       Лютов задумчиво кивнул, рассматривая чуть зажившие костяшки и царапины на руках. Лежать чертовски надоело, но сил, достаточных для передвижения, пока не ощущалось.       — Что случилось с Рудик? — спросил Нил, взглянув на Нобиля.       Эльф снисходительно ухмыльнулся, несомненно, заметив заминку. Поправил растрепанные волосы, постучал длинным указательным пальцем по нижней губе, видимо, подбирая слова.       — Первая Метка Гильдии, служащая Миле невообразимо могущественным щитом, остаётся для нас загадкой, — поморщился тот, — но именно она спасла тебя от смерти. Её сила возрастала пропорционально силе её хозяйке. Мила приказала Метке защитить тебя, и та, используя её же силу, это сделала, — Вирт проницательно рассматривал нахмурившееся лицо собеседника, а затем добавил: — Только вот магия Милы всё ещё блокировалась чарами Многолика. Метка буквально выжала из неё всё, на что Мила была способна.       Лютов сцепил зубы, отводя глаза и упираясь взглядом в оконное стекло. Сегодня на улице было пасмурно, а с верхних этажей Дома Знахарей происходящее на улице едва ли было видно — лишь снующих в воздухе Почтовых Торб и редко пролетающих мимо колдунов в разнообразных ступах.       Бессильная злоба стала его спутником с тех самых пор, как он очнулся. Отец с матерью, как оказалось, и в самом деле не отходившие от него ни на шаг всё то время, пока он был без сознания, решили наверстать все девятнадцать лет за сутки. Это раздражало. Сестёр и тётку к нему пока не пускали, а подробности произошедшего хранились в строгой тайне; так как оно имело отношение к одному из Владык Триумвирата, на некоторое время детали скрывали от общественности. У Лютова же в то время были десятки вопросов, которые на корню пресекала мать:       — Поговорим, когда поправишься.       К счастью, у Гурия Безродного было иное мнение на этот счёт.       Когда Лютов увидел его на пороге своей палаты через пару часов после того, как Виртангель Нобиль-младший его покинул с пожеланиями скорейшего выздоровления, то догадался, что они с супругой наверняка днями и ночами дежурят у кровати Рудик. Регина каждый день приносила ему новости, и то, что Мила всё ещё не очнулась, причиняло Лютову больше всего терзаний.       — Здравствуй, Нил.       Мягкая улыбка на измученном лице его преподавателя заставила Лютова расслабиться; по какой-то причине, он сомневался, что после всего произошедшего с его подопечной по вине Нила, отношение Безродного к нему не изменится. К счастью, в глазах профессора он нашёл вполне прозрачный ответ.       — Как она? — первым делом спросил Лютов, приняв полу-сидячее положение на кровати.       Гурий умостился на стуле возле кровати, устало потирая лоб и отбрасывая чуть отросшие пряди волос со лба.       — Знахари говорят, что ей лучше. Всё ещё без сознания, но она непременно очнётся, — Безродный ободряюще улыбнулся своему ученику.       — Многолик мёртв? — нетерпеливо спросил Лютов, убедившись в том, что Рудик в относительном порядке. Помимо её самочувствия, его волновал лишь один вопрос, ответ на который мать ему дала исчерпывающий, но Лютова всё же интересовали весьма размытые ею детали.       Безродный задумчиво рассматривал ученика; под чуть прищурившимися зелёными глазами пролегли глубокие тени.       — Почему ты это сделал, Нил? Я извлек воспоминания Милы.       Лютов напрягся всем телом, услышав это. Ему была известна эта процедура — однажды они с Рудик оба уже поддавались ей на Соревновании, но вот как много видел Безродный? Совсем не хотелось бы, чтобы тот ошибся на несколько часов и увидел всё предшествующее их похищению.        Увидев тревогу в глазах парня, Гурий с лёгкой улыбкой поспешил его заверить:       — Ничего, кроме временного отрезка, заданного нам твоей матерью. Когда защитные заклинания на том доме были взломаны, она тут же об этом узнала, — мужчина нахмурился. — Мы не имели понятия о том, что Многолик соберётся атаковать, поэтому так спокойно отпустили вас обоих во Внешний Мир. Мы с Акулиной наивно считали, что там вы в большей безопасности чем в Троллинбурге, — он горько хмыкнул и рассеянно посмотрел на букет подсолнухов. Тот уже раздражал Лютова до нервного тика.       — Как он нашёл нас?       Гурий вздохнул и пожал плечами. По мужчине было видно, что отсутствие ответов на все вопросы волнует его тоже.       — Я склоняюсь верить, что за вами следили, но, если не знать точного расположения того дома, найти его не так просто, я проверил защиту, — заметив прищур Лютова, профессор тут же жестко добавил: — Это не Регина, Нил, даже не думай об этом.       Парень медленно выдохнул через нос, нахмурившись и опять уставившись на противоположную стену. В последнее время в этой палате произошло столько неприятных разговоров, что этот вид стал его любимым, лишь бы не смотреть на все эти постные лица.       — Ты не ответил на мой вопрос, Нил.       — Вы не ответили на мой, — огрызнулся Лютов, гневно сверкая глазами. — У меня до черта много вопросов, на которые никто, почему-то, не хочет отвечать. Как так вышло, что он мёртв? Даже если меня спасла Метка, мы с Многоликом были связаны.       Безродный ещё несколько мгновений изучал Лютова пристальным взглядом, а затем поднялся со стула и подошёл к окну, спрятав руки в карманах потертой мантии. Тишина, зависшая в палате, была пропитана напряжением. Лютов отчаянно не понимал, какая им всем была нахрен разница, почему он сделал то, что сделал. Разве не ясно, что это было самым честным поступком из всех возможных?       — Метка спасла тебя. Сил Милы еле хватило на то, чтобы сохранить твою магию. На Многолика это не распространялось. Игнатий Ворант, при всём его могуществе умер от сильной кровопотери, будучи не в силах исцелить себя.       Лютов взглянул на своего профессора из-под бровей, наблюдая за тем, как тот отстранено смотрит в окно. Наконец, Гурий развернулся и облокотившись на подоконник, сложил руки на груди.       — Твоя мать была против той поездки в дом твоего деда. Она периодически проверяла твоё местонахождение с помощью кровной связи, и когда не обнаружила тебя ни в Черной Кухне, ни, тем более, в Троллинбурге, примчалась ко мне, — мужчина поморщился; Нил знал — даже вспоминать о разъяренной Регине, должно быть, неприятно. — Когда в дом пробрались, она принялась искать вас по всему Крыму; та поляна была припрятана в лесу в нескольких километрах от мыса Фиолент, — Гурий тяжело вздохнул, потёр покрытое ещё негустой щетиной лицо. — Регина отправилась туда первой, сообщение Владыке и мне передала только тогда, когда обнаружила вас.       — Но, профессор, — Лютов напряженно нахмурился, поправляя неудобно упершуюся в спину подушку, — как вы нас нашли? Кровная связь работает только для меня с матерью.       Безродный улыбнулся; его, несомненно, приятно удивила внимательность Лютова к деталям.       — Вот где мы потеряли драгоценное время. Но, Виртангель подсказал нам проверенный способ, который уже однажды помог спасти и мою, и Милину жизнь.       Тот выжидающе и улыбаясь одними глазами смотрел на Лютова, а Нил внезапно вспомнил то, что Рудик рассказала ему совсем недавно — о судебном процессе над ней на пятом курсе.       — Шалопай? — догадался Лютов. Гурий одобрительно кивнул.       — Не самый быстрый способ, но нам удалось телепортироваться в ближайшую известную точку на карте, а затем Милин пёс повёл нас по следу её магии. Несмотря на то, что та блокировалась чарами Многолика, для драконового щенка это не стало преградой.       Лютов задумчиво хмыкнул. Картина приобретала ясность — было понятно, почему он, так же как и Многолик, не погиб от кровопотери. Им вовремя пришли на помощь. Но было ещё кое-что, не дающее парню покоя.       — Вы сказали, что извлекли воспоминания Рудик, — медленно проговорил Нил, наблюдая за профессором. Тот утвердительно кивнул. — Что было после того, как я потерял сознание? Я помню только крик Мстислава.       Гурий тяжко вздохнул, прикрывая глаза на несколько секунд. Его лицо выглядело ещё более осунувшимся, чем когда профессор только вошёл — кажется, этот разговор давался ему не легче чем самому Лютову.       — Мила среагировала мгновенно и отдала Метке приказ защитить тебя, но отключилась вскоре после этого. Твоя мать пыталась разорвать связывающее вас с Лукоем заклинанием, но ей не хватило сил. Тогда же появились мы с Владыкой. Твоё кровотечение остановить не удавалось, Владыка поспешил забрать тебя, мы с Региной остались, — Гурий прочистил горло и покачал головой. — Когда и Милу не получилось привести в сознание, твоя мать телепортировалась вместе с ней к Транспространственному посольству. Там уже ждали знахари и подкрепление.       — Что было потом? — спросил немного обескураженный Лютов. Его мать и Рудик? Те самые две женщины? Убийственный коктейль.       — Я остался на той поляне ждать боевых магов, лояльных Велемиру и находящихся у меня в подчинении. Пока мы пытались спасти вас с Милой, Лукой истек кровью, так и не приходя в сознание. Когда прибыло подкрепление, им осталось только зафиксировать смерть и транспортировать тело в тюрьму Менгира.       Рассказ Гурия лишь убедил Лютова в том, что какой-никакой, а минимально продуманный план для защиты их обоих с Рудик, всё же существовал. И не самую последнюю роль в нём играла его мать, которую он так долго и упрямо подозревал в пособничестве Многолику. Парень горько хмыкнул и закрыл глаза, откинувшись на подушку. Вопреки ожиданиям, ему не становилось хуже — напротив, желание увидеть Рудик добавляло сил, и Нил и впрямь был готов подняться с постели и тут же отправиться её искать, если бы не строгий взгляд проницательного Безродного.       — Я всё же повторю свой вопрос, Нил. Лукой был готов отступить — Регина здорово смешала ему карты, а нападать на тебя, когда ты стал на её защиту, он не стал бы. Мы бы добрались до него, так или иначе.       Впервые Лютов ощутил всепоглощающую злость на профессора — скорее, она даже не была столько адресована конкретно Безродному, сколько копилась в нём с самого пробуждения и негатив, стремительно сбрасываемый на него каждым следующим посетителем, требовал срочного выхода.       — Вы сами озвучили ответ на свой вопрос, профессор, — выплюнул Лютов, пронзая мужчину жёстким взглядом. — Это же вы должны быть человеком, который лучше всех знает Игнатия Воранта. Так как вы думаете, остановился ли бы он на этом? Стал бы он в следующий раз шантажировать Рудик вашей супругой, к примеру, или сразу убил бы её, как Смелого? — Нил не заметил, как его голос стал крепнуть, и он уже не шипел — почти выкрикивал эти слова. — Или, может быть, он сначала убил бы всех её близких? Ну, так чтобы ей уж точно не осталось что терять, — зло усмехнувшись Гурию, Лютов отвел взгляд и перевёл дыхание. — Вы только скажите, ну же. Вы же, черт возьми, лучше всех всё знаете.       Смотреть на Безродного было выше его сил. Ни об одном своём слове Лютов не жалел — жалел только о том, что не может сию минуту встать, отыскать Рудик и зарыться носом в её апельсиновые волосы. Не хотелось гиперзаботы Регины, не хотелось снисходительных улыбок Нобиля — какого черта он вообще тут делал? — не хотелось, в особенности, кричаще-жёлтых подсолнухов.       — Уходите, профессор, — глухо проговорил Лютов, уткнувшись взглядом в облюбованную трещинку в потолке.       За Гурием Безродным тихо щелкнула дверь.

***

      Рудик ему разрешили увидеть ещё спустя день. К тому времени его рана поджила и больше не тревожила Лютова по ночам острой болью; затянулись и численные царапины на ступнях, ногах и руках. С небольшого зеркала у двери на него взирало осунувшееся, бледное лицо, а темноте синяков под глазами могли позавидовать все Регинины платья. Тусклые взъерошенные волосы, чуть припухшая губа — как только умудрился разбить?       Красавчик не то слово.       Остановившись на пороге палаты Рудик, Лютов заставил себя сделать несколько глубоких вдохов, тут же неприятно уколовших его под тугим бинтом. Знахари говорили, он хорошо восстанавливается, но избавится от удавки хотелось как можно скорее.       Едва он отварил дверь, в глаза бросились два ярких пятна: огненные волосы на белоснежной подушке — неприятное воспоминание о чертовой стычке в Думгротском парке, и подсолнухи на тумбочке у кровати. Как он только раньше не догадался?       Акулина Варивода сидела в ногах койки, на которой скрутившись калачиком спала Рудик. Впервые она пришла в сознание этим утром — знахари отпоили её восстанавливающей настойкой, а об этом ему сообщила лично госпожа Мамми. Она так же заявила, что если они оба ещё раз попадут к ней одновременно, то она напичкает их худшими на вкус зельями, имеющимися в Доме Знахарей.       Заметив Лютова, Акулина встрепенулась, а проследив за его взглядом, улыбнулась:       — Прости, что не навещала тебя больше. Твоя мать ясно дала знать, что цветов более, чем достаточно, к тому же я старалась не отходить от Милы, — негромко проговорила профессор зельеварения, извиняющееся глядя на Нила.       Тот лишь покачал головой, и не отводя глаз от девушки на больничной кровати, подошёл поближе. Рудик выглядела лучше, чем он ожидал — всё ещё бледная, она ровно дышала, подложив под щеку ладошку. Парень хмыкнул — она всегда так делала во сне. Наблюдающая за ними Акулина тепло улыбнулась, и прошептав, что ей куда-то там нужно, тактично оставила Лютова и Милу наедине. Как только дверь за ней негромко хлопнула, он аккуратно, стараясь не потревожить сон Рудик, присел на край её кровати.       Судорожный вздох сдержать не получилось.       Всё случившееся на той поляне посреди леса несколько дней назад казалось Лютову плохим сном, но саднящая рана под ребрами упрямо напоминала о себе и возвращала в реальность. Как бы сильно ему не хотелось об этом забыть, вряд ли он когда-либо сможет. И вряд ли сможет она.       Безотчетно желая быть к ней ближе, Лютов потянулся к Рудик и погладил её щеку костяшками пальцев. Слишком поздно вспомнил, что вряд ли касание получится достаточно бережным — царапины на них ещё не зажили. Вздрогнув, Рудик открыла глаза.       Несколько долгих минут они смотрели друг на друга: Рудик часто моргала и щурилась после сна, но взгляда не отводила; Лютов же впитывал под сетчатку глаз каждую черточку её лица. Скользил цепким прищуром от прозрачно-серой радужки к россыпи веснушек, от острого подбородка и потрескавшихся губ до тонких бровей. Он помнил мягкость её кожи на ощупь, и так сильно хотел прижать её к себе, что сопротивляться этому желанию больше не мог.       Лютов уронил вихрастую темноволосую голову на её грудь и обхватил Милу руками, так, словно пытался удержать на месте, словно она могла растаять и исчезнуть. Мешало одеяло, мешала боль в ребрах, мешало сбитое дыхание, но зато он мог слышать участившийся стук её сердца и упиваться им до головокружения.       Теплая. Живая. Моя.       Рудик осторожно высвободила из-под одеяла руку и запустила пальцы в его растрепанные волосы. Лютов судорожно выдохнул, чувствуя, как щемит в груди и сдавливает тисками горло. Ощущение давно забытое — ещё с первого десятка жизни, когда обида на родителей была чуть острее. Сейчас же Рудик была здесь, под его ладонями, как и всего неделю назад в его кровати. До ночи, жестоко разорвавшей иллюзию их беззаботной жизни.       — Ты спасла меня, — прошептал Лютов; его голос звучал так глухо, что он не был уверен, слышит ли его Мила. Приподнялся, чтобы посмотреть ей в глаза, а в них различил застывшую влагу. Словно иголками, его пронзило воспоминаниями. В груди засаднило. — Достала меня с того света, Рудик.       Рудик кивнула; её отстранённый вид насторожил Лютова, заставив того отодвинуться. В молчании, зависшим между ними витало напряжение — впервые за очень долгое время. Парень заглядывал в её глаза, а Рудик смотрела на него так, словно видела впервые и этот взгляд, почему-то, причинял ему почти физическую боль.       — Ты в порядке? — осторожно спросил Лютов, убирая с лица Милы непослушную прядь и касаясь тонкой ладони, лежащей поверх покрывала. Рудик не стала её высвобождать.       Рудик молчала. Молчала так долго, что тревога пробиралась вглубь всё стремительнее, пуская цепкие корни и заставляя Нила сжимать её пальцы в порыве заставить Милу реагировать хоть на что-то. Второй рукой она потянулась к его лицу. Коснулась небритой щеки, скользнула ниже, к взволнованно приоткрытым губам. Горячее дыхание Лютова грело её ледяные пальцы; оставив едва ощутимый поцелуй на подушечках её пальцев, он перехватил и вторую ладонь. Спрятал обе в своих, размашистых, израненных.       Нил пристально изучал такое родное лицо, кажущееся таким далеким теперь. Мила наконец посмотрела прямо в его глаза; уголки её губ дрогнули:       — Ты соврал мне, — прошептала она, заглядывая в непроницаемое лицо Лютова. — Ты сказал, что не оставишь меня, — горечь в её голосе и взгляде заставили его отшатнуться. Она это серьезно?       Нил нахмурился, в непонимании рассматривая девушку. Яркость её волос резала глаза, но он готов был смотреть вечность. Маленькие узкие ладони в его руках понемногу согревались; Лютов охотно делился с Рудик своим теплом, только вот к её сердцу оно, кажется, не проникало.       — Я здесь, Рудик, — с нажимом проговорил он, растеряно скользя взглядом по её лицу. Почему-то в грёзах Лютова, Рудик должна была зацеловать его до смерти, узнав, что он жив.       — Ты здесь потому, что тебя спасла гребанная Метка, от которой меня тошнит, — воскликнула Рудик; на её лице прорезалось уже чуть более отчётливое раздражение.       Кажется, они оба пришли в себя не в лучшем настроении. Внезапно Мила выдернула свои руки из его, и подорвавшись на ноги, пошатнулась. Лютов тут же потянулся, чтобы подхватить её, но Рудик отстранилась. Она была еле в состоянии ходить, пролежала без сознания больше недели, но это не мешало ей желать находиться от него подальше. И это злило.       Ну какого черта?!       Нил медленно выдохнул и сжав ладони в кулаки, поднялся с кровати. Рудик стояла у окна вполоборота к нему и держалась за подоконник.       — Ляг в кровать, — процедил Лютов, пряча руки за спину. Невообразимо хотелось схватить её и хорошенько встряхнуть. Он, черт возьми, вернулся чуть ли не с того света, не находил себе места все эти дни, ожидая, пока она придёт в себя, и вот что получил в ответ?! — Иначе я не постесняюсь и привяжу тебя к ней.       — Почему? — негромко спросила Рудик, проигнорировав его реплику. Она смотрела в окно — видеть Лютова было выше её сил. — Почему ты…       — Потому что хотя бы один раз, — он резко оборвал Рудик, заставляя ту на него посмотреть, — хотя бы один раз я должен был принять правильное решение, — Нил смотрел на съежившуюся у окна девушку и жестко чеканил слова. — Потому что это больше чем ты и я, и обещания данные тебе мною. На кону было больше, чем моя жизнь, — вглядываясь в наполнившиеся влагой и болью глаза Рудик, Лютов горько добавил: — И ты об этом прекрасно знаешь.       Облокотившись спиной об стену, он прислонился к ней затылком и закрыл глаза. Этот короткий диалог выжал из него все силы. Лютов был готов сколько угодно пробиваться к ней сквозь собственные стены, сквозь её стены. Только вот если там его не ждали, какой в этом был смысл? Когда он вновь посмотрел на Рудик, она украдкой утирала глаза. За последние несколько дней он видел больше её слёз, чем за всю жизнь, и это ранило. И Рудик была так близко и так далеко в то же время. Считанные шаги, разделяющие их в этой тесной палате, казались десятками миль.       — Оказывается, я совсем тебя не знаю, — прошептала Мила, облокачиваясь о подоконник — похоже, ей всё же было трудно стоять.       Лютов криво ухмыльнулся. Он понял отсылку; эту тему ему совсем сейчас поднимать не хотелось. Рудик же вспыхивала и гасла, как спичка. И упрямо докапывалась до сути.       — Что ты хочешь услышать? — устало вздохнул парень, наклонив голову, и всё ещё жадно рассматривая Рудик.       — Ты позволил мне ненавидеть себя, ты приказал Воронову ранить меня магией, — загорелась Мила, обвинительно повышая голос, — ты заставил меня верить в твою причастность к смерти Гарика, во всё плохое, что я когда-либо в тебе видела!       — Ты никогда по-настоящему не ненавидела меня, — отмахнулся Лютов, стремительно сокращая расстояние между ними; приблизившись к Рудик вплотную, он навис над ней. — И ничего из этого не помешало тебе целиком и полностью отдаваться мне.       Его щеку обожгло хлесткой пощёчиной. Голова Лютова дернулась в сторону; вопреки расцветающему на лице следу маленькой ладошки Рудик, его губы растянулись в ухмылке. Рудик тяжело дышала, от ярости она стремительно приобрела недостающий здоровый румянец. Лютов откровенно над ней насмехался и любовался в то же время.       — Зачем? — процедила Мила; её глаза сверкали гневом, а растрепанные волосы падали на чистый высокий лоб.       — Затем, Рудик, — прищурившись, произнёс Лютов, — что лучше бы ты меня ненавидела, чем позволила случившемуся себя сломать.       Серые глаза безотчетно расширились одновременно с тем, как Лютов потянулся к вороту своей футболки; из-под неё он извлёк Метку на пеньковой верёвке. Снял ту с шеи и отыскав ладонь Рудик, вложил в неё амулет, отступая на шаг. На его красивом несмотря на усталость лице проявилась новая, нехарактерная улыбка. Нил смотрел на Рудик со смесью снисходительности и разящего тепла; пока девушка собиралась с мыслями, он разглядывал её, запечатлевая в памяти щемяще-родной образ. Исцарапанная ладонь легла на дверную ручку.       — У тебя есть всё время на свете, Рудик. Кажется, оно нужно нам обоим, — он прищурился и взглядом указал на пустующую больничную койку со смятыми простынями. — Поспи. Увидимся в сентябре.       И ухмыльнувшись, лениво отсалютовал Рудик, а затем тихо прикрыл за собой дверь её палаты.

***

      Мила, впрочем, ничего иного от чертового Лютова не ожидала.       Она рассеянно чертила кружочки и стрелочки на полях тетради, то и дело соскальзывая взглядом на пустое место за первой партой крайнего ряда у окна. Все златоделы-семикурсники, включая и кузину Лютова находились в классе; Воронов лениво зевал, пялясь в окно, Агния же старательно конспектировала слова картавящего профессора Черка. Ромка сбоку то и дело тяжело вздыхал — погода на улице была слишком хорошей как для третьего дня занятий; студентов тянуло в парк, на воздух. Такой тёплый сентябрь совершенно не располагал проявлению внимания на уроках.       Лютова не было вторую неделю. Его не было ни на Распределении Наследников, куда впервые за несколько лет Мила явилась с надеждой рассмотреть высокую темноволосую фигуру в толпе златоделов — вокруг него непременно столпится верная свита, он будет непринуждённо шутить, холодно посматривать в сторону меченосцев… или не будет? — не было и на занятиях — первой парой второго сентября у седьмого курса традиционно стояла антропософия.       Отсутствие Лютова было, похоже, загадкой и для златоделов — в ответ на вопросы преподавателей те лишь пожимали плечами, выглядя не менее растерянными.       Растерянной была и Мила.       «Увидимся в сентябре».       Черта с два, бессовестный лжец.       В первый день занятий она разозлилась; ни за что не собираясь в этом признаваться, Рудик трепетно ждала конца лета, наслаждаясь долгожданным душевным спокойствием — ценным подарком Лютова, за который она так и не смогла его поблагодарить. После их последнего разговора Мила остыла предельно быстро, но советом парня всё же решила воспользоваться — им обоим нужно было многое обдумать. И в то время, пока Мила училась жить, не опасаясь удара в спину и украдкой скучая за пронзительными черными глазами, Лютов заново обретал семью.       Сразу после выписки из Дома Знахарей, Нил уехал из Таврики вместе с родителями — Лютовы собирались провести всё лето вместе. Когда оттуда же домой вернулась Мила, все её вещи, оставленные в доме на скале, обнаружились на своих местах. Вместе с парой полюбившихся ей книжек из библиотеки Драгомира Лютова, короткой и лаконичной запиской и ключами от того самого домика. Миле потребовалось перечитать послание несколько раз и пару раз глубоко вздохнуть, чтобы смысл написанного до неё дошёл целиком.       

«На случай, если ты захочешь ото всего сбежать.»

      Рудик сбегала — бессовестно телепортировалась в самое замечательное место на земле; встречала рассветы на уютной террасе и провожала закаты на укромном пляже между скал, пропуская сквозь пальцы песок. Она куталась в его футболки и зарывалась с головой во всё ещё пахнущие Лютовым простыни и скучала. Рудик скучала за ним так сильно, что порой становилось страшно, но та грусть не была болезненной — напротив, светлой и с оттенком умиротворения. Она скучала, но терпеливо ждала.       И когда, выискивая в толпе те самые глаза, пронзающие её наизнанку, пробуждающие внутри неизвестные прежде и захлёстывающие с головой чувства, она натыкалась на десятки знакомых, но не тех, Милу заполняло жгучее разочарование.       На смену разочарованию приходила тревога. Мила даже поинтересовалась у Платины и тогда, не получив внятного ответа и превозмогая себя — у Амальгамы. Тётка Лютова холодно, но, впрочем, не так ненавистно, как прежде, ответила, что Нил вернулся в Троллинбург в конце августа и прекращать посещать занятия не планировал.       Рудик ничего иного не оставалось, кроме как ждать. Терпеливо ждать, утыкаясь по ночам носом в воротники его широких футболок, бесцеремонно сцапанных из дома в горах, и отгонять мысли о том, что с Лютовым могло что-то произойти.       Под конец второй недели воодушевление поутихло — ему на смену пришла рассеянность, нервозность и, понемногу, даже принятие факта, что Лютов всё для себя решил. И это решение её, Милы, присутствия в его жизни не предусматривало. В пятницу, наконец покидая замок после занятий вместе с Белкой и Ромкой, Мила задумчиво смотрела себе под ноги — носки новых ботинок поочередно мелькали перед глазами: правый — левый, правый — левый. Первый толчок под ребра она пропустила, второй, чуть ощутимее, пришёлся с другой стороны — как раз там стоял Ромка.       — Мила, — раздалось удивлённо-недоверчивое прямо в её ухе.       — А? — Рудик рассеянно вскинула голову и посмотрела на друга, а затем, проследив за его взглядом, оглянулась.       По какой-то причине, вопреки обычаю все находящиеся в просторном холле Думгрота не расходились по Домам. Напротив, студенты в мантиях трёх разных цветовых гамм, казалось, застыли на местах, все разом обратив взгляды в одном направлении. Сначала Мила услышала удивлённый шёпот, затем — гулко отбивающиеся от мраморных плит приближающиеся шаги. Собранные в хвост волосы метнулись вслед за поворотом её головы, и Рудик застыла вместе со всеми находящимися в холле.       Лютов шёл по своеобразному коридору из расступившихся учеников, сгрудившихся у двух противоположных стен, но, казалось, никого из них не замечал. Темные глаза неотрывно смотрели только на одного человека — точнее, только на одну рыжую колдунью, неловко застывшую посреди холла. Краем сознания, изумленная Рудик отметила, что его мантия развевалась за спиной уж слишком драматично, а потом Лютов подошёл к ней вплотную — так стремительно, что даже если бы Мила хотела, не смогла бы сдвинуться с места.       А она не хотела.       На заметно возмужавшем за прошедшие месяцы лице отобразилась привычная кривая ухмылка — и Рудик не променяла бы её на все улыбки мира; проницательные глаза смотрели чуть насмешливо, но на самом их дне — Мила хорошо знала, где искать — она рассмотрела неподдельное ликование. Не размениваясь на дежурные фразы, которые не значили бы и половины того, что в себе скрывал его взгляд, одной рукой Лютов притянул девушку к себе, обжигая теплом кожи. Вторая привычно-властно легла на её шею, и Мила прикрыла глаза, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему свободной. И тогда её губы привычно обожгло горячим дыханием, а в следующее мгновение Лютов накрыл их своими в таком долгожданном поцелуе. Демонстративном, безапелляционно-присваивающем, стирающем любые вопросы и сомнения.       — Фурия меня возьми… — прозвучало Ромкино сбоку.       Улыбнувшись, Мила отстранилась; упёрлась лбом в подбородок всё ещё сжимающего её в объятиях Лютова и обхватила его руками.       Теплый. Живой. И мой.       Лютов зарылся носом в пахнущую апельсинами макушку и глубоко вздохнул.       Он вернулся домой.