Сломанные крылья

Понедельник — день тяжелый для большинства людей, и Кирилл не исключение. За окном — прекрасная весенняя погода, хочется гулять и радоваться жизни, а вовсе не сидеть в тесной аудитории, слушая преподавателя. Обычно Киря старательно записывает все, что говорится на лекции, чтобы потом не попасть впросак, но сегодня у него нет совершенно никакого желания обучаться. Парень еле-еле концентрирует свое внимание на теме, чуть ли не придерживая пальцами слипающиеся веки — не выспался. Просто не смог после вчерашнего. Мальчишка так и не вернулся в комнату, и больше в тот вечер Киря его не увидел, вежливо выпровоженный Алисой. — Иди домой, а? — сказала она тогда, — Он прекрасно понимает, что ты не хотел ничего плохого, так что все в порядке. Кирилл помнил, как быстро схватил рюкзак и вышел из комнаты, сопровождаемый до ужаса расстроенной Лисой. В прихожей уже находилась Валерия Михайловна. На ее лице было написано такое беспокойство, что на парня моментально накатила новая волна чувства вины: ну вот как он мог так предать ее доверие? — Бабуль, это я виновата, прости! — проговорила Алиса, опуская голову. — Нет! — возмутился Кирилл, оборачиваясь к ней. - Алис, ты ни в чем не виновата, это все... — Все хорошо, Кирилл. Спасибо тебе большое, что попытался, — приподняв уголки губ, мягко сказала бабушка Алисы. — Думаю, Валя еще захочет увидеть тебя снова. Вряд ли, подумал Кирилл. Благодаря Алиске, он был осведомлен о том, что с его помощью Вале хотят помочь, но разве это — помощь? Он просто не знает, как следует обращаться с этим парнем, чтобы не причинить ему лишнего вреда, он снова сделает что-нибудь не так. Душа этого мальчишки слишком изранена для его возраста, и здесь не помогут даже сотни тысяч друзей — травма никуда не денется, воспоминания не исчезнут. Кирилл снова поймал себя на мысли, что ему дико хочется узнать, что же все-таки случилось, что за страшное происшествие, о котором все постоянно говорят? Все, что он знает — это каким-то образом связано со смертью их матери, возможно, какая-то автокатастрофа. Но решение было принято, и ему не хотелось отступать. Душу грело осознание того, что он поступает так не ради себя — ради блага другого, совсем, казалось бы, чужого для него человека. — Простите, но… Я бы не хотел снова причинять ему лишнюю боль. Думаю, ему будет лучше, если я не буду приходить, — тихо произнес Кирилл, обуваясь. Когда он вышел, в квартире стояло гробовое молчание. Кирилл, никуда не торопясь, спустился по лестнице и, достигнув первого этажа, вышел. Он не хотел сейчас идти домой, поэтому сделал первое, что пришло в голову: завернул на знакомую площадку в этом же самом дворе. Взгляд привычно нашел качели, на которые он положил глаз еще два дня назад, и Кирилл присел, даже не думая раскачиваться. Закрыв лицо руками, он наклонился слегка вперед, практически лежа на своих коленях и монотонно покачивался. Он же просто хотел помочь, так почему же все так обернулось? Да, он не знал и не мог знать всего, но мог бы додуматься, что эта игрушка слишком дорога для Вали! Не стоило трогать, пусть даже и чтобы помочь… Теперь, когда Кирилл обдумывал всю ситуацию с самого начала, он решительно не понимал, почему же был настолько слеп. Кирилл не признавал и не хотел признавать очевидно верную точку зрения: все произошедшее было лишь досадной случайностью, не значащей ничего серьезного, он не мог предотвратить случившееся, поскольку не мог знать, что творится в голове у другого человека. К сожалению, правда жизни состоит в том, что чем добрее и чувствительнее к эмоциям других человек, тем ему сложнее жить, ведь он часто мучается угрызениями совести из-за того, чего все равно не смог бы изменить. Киря был таким человеком, что сильно усложняло ему жизнь, но он все равно не смог бы измениться, даже если бы и понимал причины своих мучений. Чувство вины не спрашивает, когда приходить, обычно оно стучится в дверь как раз в те минуты, когда его присутствие нужно меньше всего. Такой своеобразный закон подлости. И если бы Киря не был сейчас так занят самоедством, а всего лишь задрал голову и посмотрел вверх, он мог бы заметить колыхнувшуюся занавеску и, теперь уже знакомый, силуэт человека за ней на одном из окон, расположенных на четвертом этаже. — Эй, Логинов, ты меня вообще слышишь? — грозным шепотом произнесла Даша Звенигородцева, одногруппница, подсевшая к нему довольно давно, причем по очень туманным причинам. Настолько туманным, что сам Кирилл их не понимал. — Да, слышу. Чего тебе? — Ну, конечно, после третьего повторения! — саркастично сказала Даша, — Слушай лучше, что препод говорит. Где ты витаешь? Кирилл, сам не слишком-то понимающий, где же он витает, воздел глаза к небу и, сев прямо, попытался последовать совету Дашки, то бишь послушать лекцию. Мысли путались, вовсе не желая думать о современном русском языке, который так настойчиво пытался вдолбить им в головы преподаватель. В результате, уже выходя из комнаты, он был готов поклясться в том, что сейчас не вспомнил бы ни одного слова по сегодняшней теме. Рядом откуда ни возьмись проявилась все та же Дашка, вечно вертевшаяся где-то рядом с ним. Даша была одной из самых примерных студенток в группе, всегда сидящая на первой парте и восторженно смотрящая на читающего лекцию, внимая каждому слову. Почему же на русском языке она решила составить компанию Кириллу, спрятавшемуся в район задних парт, оказалось для него загадкой. Тем более, что Даша почти не пыталась заговорить, иногда ходя за ним молчаливой тенью по коридорам, так что Кирилла пока все устраивало. Более чем вероятно, что с ней можно было даже поговорить — Даша была девушкой умной и запросто поддержала бы его желание начать беседу, но Кирилл не хотел сближаться с людьми — привык с детства находиться один. — Кирилл, что с тобой сегодня, я тебя не узнаю! — пожаловалась она, — Ты такой невнимательный! — Даш, я такой, какой есть, — устало ответил Кирилл, удивляясь, что сегодня она изменила своему обыкновению не заговаривать с ним. Обычно, если было нужно что-то сказать, они переписывались, да и то в духе «привет — что надо делать — спасибо — пока» — Нет, правда! Я тебе писала сегодня утром, кстати, а ты даже не прочитал! — Я не слышал, — удивленно ответил Кирилл, — ну-ка, подожди… Кирилл остановился и, почти подбежав к ближайшему месту для сидения, раскрыл рюкзак, принимаясь шарить по нему в поисках смартфона. Под руку попадалась куча всяких ненужных вещей вместо того, что было нужно. Еще один закон подлости состоит в том, что если тебе нужны ключи, то ты обязательно найдешь фонарик. Но при этом, когда через пять минут тебе потребуется фонарик, моментально объявятся уже ненужные тебе ключи, а вот фонарика ты больше в своей жизни никогда не увидишь. После пяти минут поисков, не принесших никаких результатов, Кирилл был вынужден константировать пропажу своего мобильника: он ничего не выкладывал из рюкзака, когда пришел — сразу лег спать, поэтому мобильный ну никак не мог оказаться дома, скромно полеживая где-нибудь на тумбочке. Ладно, возможно, это просто ранний склероз, и телефон все же лежит где-то дома, успокоил себя Кирилл. Его главным правилом было: «Не стоит волноваться за то, что ты не можешь изменить». Ну, в общем, сейчас он его не сильно-то и придерживался. — Что, мобильник где-то посеял? — отозвалась Дашка, сочувственно наблюдая за его попытками. — Ну ты даешь! Кирилл оставил попытки найти потерянное в бездонном рюкзаке и, уткнувшись в стену лбом, пробурчал что-то невнятное. Верно говорят, беда не приходит одна. Они ходят парами и группками, как лучшие подружки на переменке. Если рядом возникла одна, значит, скоро здесь будут и остальные.

***

Перед глазами все мелькает, смешиваясь во что-то неотличимое, металлически-кровавое. Откуда-то сбоку слышится противный скрежет, словно провели пенопластом по стеклу. Куски металла на асфальте, подтеки крови. Крик — кажется его собственный, он слышит свой голос будто со стороны и не способен даже узнать его сейчас — разрывающий тишину своей жалобностью и пронзительностью. Это голос ребенка, повторяющего лишь одно, важное для него сейчас слово. — Мама! — задыхаясь от рыданий кричит в голове голос, — Мама! Валя открывает глаза, переворачиваясь на спину. Первые пять минут он смотрит в потолок расфокусированным взглядом, не имея ни малейшего желания вставать и начинать новый день. Потом, наконец, переборов себя, поднимается и направляется в ванную. Сестра уже ушла, значит, никто не будет доставать дурацкими вопросами про вчерашний день. В голове тут же огромными красными буквами зажглось мысленное оповещение о том, что началась новая неделя. Валя поморщился. Черт, если сегодня понедельник, значит опять придется что-нибудь плести Олегу Петровичу. Что-то вроде: «Да-да, конечно же, я в порядке. У меня все еще ночные кошмары, да и я до сих пор очень болезненно реагирую на любое упоминание о ней, хотя прошло уже восемь лет, но так все очень хорошо». Валька не считал Олега Петровича серьезным специалистом, который действительно может ему помочь — за те шесть с половиной лет, что его пытаются вылечить, единственное, что изменилось — Валька смог без панических атак смотреть на машины во дворе. Из окна, разумеется, не вблизи, ишь чего захотел. Валя зачерпнул ладонями воду из-под крана и провел ими по лицу, будто пытаясь смыть все вчерашние тревоги, что оставили свой отпечаток на лице: слегка припухшие глаза с покрасневшими белками. День вчера получился действительно насыщенным переживаниями, впервые за довольно долгое время. Уже несколько месяцев он не жил, а существовал, фактически не испытывая никаких сильных эмоций. Просто жил для того, чтобы жить, вставал каждое утро, ел, играл в приставку или компьютер и ложился спать, чтобы завтра повторить ту же цепочку сначала. Олег Петрович сказал тогда, что у него депрессия. Валя подумал, что Олег Петрович может пойти к черту — все равно ничего от этого не изменится. Но с появлением этого парня многое поменялось. Вальке даже показалось, что он может завести друзей — пусть и через Алису, но все же — жить как человек, даже в таком усеченном варианте, и он правда был почти что рад, когда Кирилл приходил к ним в гости эти два дня. Это было похоже на что-то… веселое? Вале даже на какое-то время почудилось, будто он жив, будто он абсолютно нормальный человек, который способен радоваться и чувствовать, что он вовсе не умер в тот день, восемь лет назад, вместе со своей матерью. Но снова все испортили приступы, будь они неладны. Валя вспомнил все услышанное и увиденное вчера, и его лицо омрачилось. Вряд ли Кирилл вернется сюда после такого. А кто бы захотел? А он, Валька, даже связаться с ним никак напрямую не может, чтобы хотя бы попросить прощения за тот срыв, свидетелем которого он стал. Просить у сестры не хотелось — она бы его, разумеется, поняла, но ему претила сама мысль о том, что он ни на что не способен самостоятельно, без Алиски. В голове пронеслись все вчерашние сцены, которые произвели на него наибольшее впечатление. Он встает с пола ванной и уже находится на полпути к решению собраться с духом и выйти, как вдруг слышит голоса из прихожей. Вместо того, чтобы идти, он сползает обратно вдоль двери и, прижавшись к ней ухом, внимает разговору, происходящему по ту сторону. Чуткий слух улавливает обрывок фразы: «Думаю, Валя еще захочет увидеть тебя.» Бабушка. Она действительно знает его лучше, чем кто бы то ни было. Валька прислушивается, пытаясь выловить ответ, и слышит тихий голос Кирилла: — Простите, но я бы не хотел причинять ему лишнюю боль. Думаю, ему будет лучше, если я не буду больше приходить. На короткое мгновение эта фраза вводит Вальку в подобие ступора. Он хочет выйти и сказать, что с ним все нормально, и никакой боли Кирилл ему не причиняет, но он не может. Просто продолжает бездействовать, сидя на полу ванной комнаты и видя перед собой лишь пустоту. Щелчок закрывающейся двери будто заставляет его очнуться: он вскакивает и, выбежав из ванной, кидается в свою комнату, к окну. Через какое-то время на площадке появляется Кирилл - Валя будто знал, что он пойдет именно туда. Мальчишка смотрит на его беспомощную позу, на то, как этот приветливо улыбающийся человек сейчас сидит там в совершенно раздавленном состоянии и ему кажется, будто кто-то сжимает его сердце, вызывая эту ноющую тяжесть в груди. Будто его старательно прокручивают через мясорубку, чтобы потом опять заставить жить дальше. Он садится у окна, не в силах больше смотреть, и просто сидит, уставившись в одну точку. Валя не винит в происходящем никого кроме себя и теперь, проигрывая все заново, он думает, что среагировал слишком резко. Подумав, Валька отправляется в комнату сестры. Там ничего не изменилось после вчерашнего, во всяком случае, подушки с дивана точно остались лежать на полу. Валя вздохнул. Алиса никогда не была слишком-то организованной и любовью к порядку не отличалась, в отличие от него самого. Валя поднял подушки с пола и разложил их на диване, аккуратно расправив, поправил шторы, вчера отдернутые Алиской для того, чтобы было светлее. Парень собрал и отнес на кухню несколько кружек, которые Алиса имела привычку оставлять в своей комнате, не вернув на кухню, пытаясь занять себя хоть чем-нибудь, что отвлечет от тяжелых мыслей. — Валечка! — донесся до него голос бабушки, и мальчик, оставив посуду, отправился разыскивать его источник. Баба Лера была обнаружена в гостиной, смотрящей телевизор. Впрочем, сейчас там была рекламная пауза, и, когда Валя вошел, бабушка слушала одну из приставучих рекламных песенок, дирижируя бутербродом, который держала в руке. Насчет соблюдения правил, она была такой же лоботряской, как и Алиса, имея кучу вредных привычек, вроде приема пищи в комнате, но при этом не относилась к тем родителям, которые ругают за то, что с удовольствием делают сами. Она предпочитала закрывать глаза на все проступки внуков, которыми нередко развлекалась сама. Как не так и давно было сказано одним, известным лишь узкому кругу лиц, человеком: «Родители тоже люди. Что они, виноваты что ли, что они родители?». — Валь, ты помнишь о сеансе? — осторожно спросила бабушка, не забывая краем глаза смотреть на экран, по которому уже начали бежать какие-то титры. — Да, помню, — нехотя отозвался мальчик, — но они же ничем не помогают! Я просто не понимаю, зачем мне это? Баба Лера вздохнула. Иногда — читать постоянно — Валька удивлялся ее вере в таких специалистов, как, к примеру, тот же Олег Петрович. По всей видимости, она была готова поверить во что угодно, если бы считала, что это может помочь любимому внуку, и он не мог винить ее за это. Бабушка видела все, через что он проходил после смерти мамы, и достаточно настрадалась тогда. А потом все ухудшилось, и она бросилась искать психотерапевтов, которые могли хотя бы создать иллюзию помощи, чтобы успокоить ее: мол, ваш внук в надежных руках, вылечим — кого бы не удовлетворили такие слова, сказанные с нужным градусом убеждения? Сознание Валерии Михайловны решительно отказывалось принимать ужасную действительность: умом она знала, что это действительно случилось, но сердце отказывалось верить, пытаясь найти какие-то безумные объяснения происходящему, не включавшие смерть ее единственной дочери. Она не могла плакать: искренне недоумевала, даже на похоронах, когда смотрела на закрытый темный гроб. Ну вот как могло такое произойти, что ее милая улыбчивая дочка, отправившаяся с сыном в поликлинику, так и не вернулась домой? Больше всего она волновалась за своих маленьких внуков: как они перенесут расставание с матерью, то, что она больше никогда не вернется к ним? Реакции детей оказались слишком отличными друг от друга. Пятнадцатилетняя Алиса, услышав о смерти матери, сначала была в шоке, не желая верить в происходящее. Когда Валерия Михайловна все же решилась сообщить ей ужасную новость, девочка сидела на кровати и, раскачиваясь, повторяла: «Этого не может быть, этого не может быть!», закрыв уши руками и зажмурившись, не желая слышать ничего, что ей говорила бабушка. Алиса была абсолютно спокойна все эти дни, будто ничего не случилось, а на похоронах разрыдалась — не выдержала, прорвало. Ее неподвижное, ничего не выражающее лицо с дорожками слез на щеках глубоко врезалось в память Валерии Михайловны. Но гораздо больше Алисы женщину волновал Валя, присутствовавший при том несчастном случае. Она сама приходила за ним, когда ей сказали о смерти дочери и о том, что ребенок, который был с ней, сейчас в порядке, и ждет, пока его заберут. Она увидела Вальку сразу же, как только зашла. Мальчик сидел на стуле, слишком высоком для него, и увлеченно болтал ногами, словно не зная, чем себя занять. В глаза сразу бросились коленка и бровь, заклееные пластырем — падая, рассек об асфальт. Увидев бабушку, он вскочил и подбежал, обнимая ее и утыкаясь в нее носом. Женщина беспомощно прижала его к себе, гладя по голове. — Бабушка, ты пришла, пришла, — бессвязно повторял он, а затем поднял голову, смотря на нее огромными голубыми глазами, полными слез. — А где мама? Бабушка, я не знаю, где она! Все ведь будет в порядке, да? А еще у меня забрали мишку, бабушка! Валерия Михайловна помнила отчаяние, накатившее на нее, когда она услышала эти слова, увидела перед собой маленького внука, который ждал от нее объяснений. А глаза его — точь-в-точь как у погибшей дочери, голубые, заплаканные, чересчур наивно глядящие на этот мир. Самое худшее было в том, что она не могла ничего сказать: ну как признаться ребенку в том, что его мать мертва, и он больше с ней не увидится? Позже ей объяснили, что так на ребенке сказалась стрессовая ситуация, и он просто не желал верить в происходящее, хоть и видел все своими собственными глазами. Медведя вскоре отдали, так как он не представлял никакой ценности. Ничего в его облике не говорило о том, что еще несколько часов назад довольно большая часть светлой шерстки была покрыта брызгами крови — нашлась какая-то сердобольная девушка, которая решила, что будет неэтично отдать его в изначальном состоянии. Валя сразу же уцепился за этого медведя и ходил с ним везде, не расставаясь ни на секунду, что первое время чуть ли не вызывало у бабушки слезы. Большое потрясение женщина испытала примерно через неделю после похорон: Валя наотрез отказывался даже смотреть на личные вещи покойной, не желая заходить в ее комнату, но при этом требовал, чтобы никто не прикасался к предметам, принадлежавшим ей. Если кто-нибудь пытался, к примеру, сесть на стул, на котором всегда сидела Наташа при жизни, мальчик начинал истерить и нескоро успокаивался. При этом, внешне ребенок не выказывал никаких признаков глубоких страданий, в отличие от сестры, которая еще месяц после смерти матери ходила как в воду опущенная, с неизменно строгим и повзрослевшим выражением лица. До этого почти не общаясь с братом, она, видимо, приняла для себя какое-то решение, и с похорон их часто можно было увидеть вместе — вероятно, приблизившись к семье, Алисе было легче переживать свою затаенную боль. Валя же со стороны казался абсолютно нормальным ребенком, разве что в его поведении появились некие странности: прежде пропадавший на улице целыми днями, он стал выходить из дома все реже, предпочитая улице нахождение дома, и выкинул из своей коллекции игрушек машинки и все, отдаленно их напоминающее. Все это было списано на переживания по поводу смерти матери: ну, подумаешь, просто нужно дать мальчику время. После катастрофы ребенок также начал бояться машин. Это впервые заметила бабушка, когда провожала его в школу после летнего происшествия. Мальчик всегда старался передвигаться дорогой, где было наименьшее количество транспорта, а если вблизи проезжала машина, то он застывал на месте, с выражением животного испуга в глазах, и обхватывал себя руками, словно пытаясь защититься. Первый приступ случился через год после смерти матери. Это произошло на улице, во время прогулки Вальки с бабушкой — с момента происшествия он боялся выходить на улицу один. Какой-то водитель решил полихачить и проехал на большой скорости на расстоянии метра от пешеходов. Женщина никогда не забудет, как ее девятилетний внук резко упал на колени на тротуар, держась за голову и горло, с выражением ужаса на лице. Он просто сидел на асфальте тротуара, держась за горло и, кашляя, повторял как заклинание: «Мама, мама!», а глаза с животным испугом смотрели куда-то вдаль, будто он видел что-то, чего не видела Валерия Михайловна. За этим последовал поиск психотерапевта, и вскоре — неутешительный диагноз. Олег Петрович, немного поговорив с ребенком, вынес приговор: «Посттравматическое стрессовое расстройство». На тот момент Валя уже не мог выходить из дома, да и не хотел, опасаясь повторения приступа. До катастрофы будучи активным и жизнерадостным ребенком, он замкнулся в себе, заодно обретя букет фобий и странных привычек, и продолжал существовать в этом состоянии до сих пор. — Валя, Олег Петрович изо всех сил пытается помочь тебе, но пока ты так настроен, у него ничего не выйдет, — произнесла Валерия Михайловна. — Хорошо, я рада, что ты помнишь. Иди, только, пожалуйста, не забудь! Валька вернулся в комнату Алисы и уже взялся за поднос, принесенный сестрой в комнату вчера — ну надо же быть такой неряхой — но его слух зацепил приглушенный сигнал телефона. Он поднял голову, прислушиваясь. Валька был уверен, что у сестры стоял совсем другой сигнал на звонке. Он осторожно, стараясь ничего не повалить, разгреб верхнюю часть кучи вещей на столе, вероятно, сваленных вчера в спешке под видом уборки — и достал оттуда незнакомый смартфон, продолжающий надрываться. На экране отображался контакт «Маринка». На фото была миловидная девчонка-подросток, с обрезанными под каре темными волосами, обнимающая одной рукой высокого темноволосого парня с россыпью родинок на лице и темно-карими, будто поглощающими свет глазами, в котором Валя без труда узнал Кирилла. В голове тут же возникла идея, заставившая улыбнуться.

***

Ближе к вечеру того же дня, Кирилл сидел, от нечего делать раскачиваясь на мягком стуле, ожидая начала курсов по английскому языку, на которые он так и продолжал ходить. Алиса сегодня запаздывала: обычно она приходила даже раньше него, а сейчас до начала оставалось десять минут, а ее еще не было. Увлекшись кручением ручки в пальцах, он не сразу заметил момент ее прихода, обнаружив Алиску только когда она присела рядом. — Привет! — жизнерадостно проговорила она, бросая сумку рядом с собой. — Привет, — отозвался Кирилл и, прежде чем успел задуматься, спросил, — как там Валька? — А… он хорошо. Кстати, он просил тебе кое-что передать. Он нашел твой телефон. Точно, вот где он мог его оставить! За время, которое у него осталось после прихода с учебы, он перерыл весь дом в безуспешных попытках найти мобильник и уже мысленно попрощался с ним. Скорее всего, он или доставал телефон во время пребывания в гостях, чтобы ответить на какое-то сообщение, или же телефон просто выпал из рюкзака. В своей голове Кирилл сейчас благодарил всех придуманных людьми богов за то, что телефон нашелся — покупать новый было бы довольно затратно. — Валька не захотел отдавать его мне, — добавила Алиса, — Он хочет, чтобы ты сам пришел за ним.