Что принесет нам море

Хэнк хорошо знал свои обязанности — более того, каждое из двух с лишним сотен правил из «Инструкции для хранителей маяка» он помнил наизусть — и достаточно неплохо их исполнял. Знал Хэнк и свои права, а именно: сколько фунтов говядины, свинины, муки и прочего продовольствия ему обязаны были привозить раз в две недели и сколько долларов должны были переводить на счет в банке. За этим он следил не хуже, чем за состоянием своего маяка, потому что кроме него подобным заниматься было попросту некому: он жил один, родственников у него более не имелось, а до ближайшей деревни нужно было идти с десяток-другой миль. Поэтому недостачу Хэнк заметил моментально, не требовалось ни весов, ни еще какой приблуды. Глаз у него был наметан. Бегло осмотрев те припасы, что Джонни — старик, приезжавший на худой и еле волочащей копыта кобыле — перенес со своей повозки к входной двери жилых помещений маяка, Хэнк понял, что он попытался его обвесить. Снова. И если пару унций здесь и там Хэнк еще мог спустить и спускал, то полное отсутствие положенного ему по закону сахара — четыре фунта — и урезанный на один и четыре фунта соответственно запас вяленого мяса и картофеля он решил так просто не оставлять. — Эй, старик, — произнес Хэнк. — Скажи мне, у тебя все в порядке с памятью? — Чего? — переспросил Джонни, глядя на него снизу вверх. В руках он держал ящик с маслом для маяка. Его высокая соломенная шляпа выглядела подозрительно новой, а испещренное глубокими морщинами лицо казалось чище обычного. — С памятью, говорю, — терпеливо, пусть и чуть насмешливо, повторил Хэнк, сложив руки на груди, — все у тебя хорошо? — Да навроде как не жалуемся мы, — растерялся Джонни. — Крутятся жернова еще. Хэнка он, кажется, несколько побаивался, как, впрочем, и многие из деревенских. Его сложно было винить: так сложилось, что Хэнк был выше всех местных жителей, да и в те редкие моменты, когда он наведывался в ближайшую таверну по особенно суровой зиме за пинтой-другой чего горячительного, создавал впечатление человека нелюдимого, угрюмого, грозного. Хотя кто не стал бы грозным, когда метель застилала глаза и никаких дров не хватало, чтобы обогреть даже маленькую комнатку? Хэнк знал, что разговоры шли о нем всякие — Джеффри Фаулер, его бывший сослуживец, а ныне уважаемый человек, работавший в той компании, что отвечала за маяки на всем восточном побережье, не стеснялся в своих письмах расписывать ему все, что доносили до него чужие голоса. Особенно Хэнка веселила присказка о том, что будто бы до войны был он бандитом-головорезом, за которым половина Юга охотилась. А как пошел брат на брата, так вернулся он якобы на родину, на Север, записался в армию и прослыл самым отчаянным бойцом и метким стрелком, позднее заслужив себе похвалу от самого Линкольна и заодно прощение всех грехов. Веселила Хэнка эта побасенка в первую очередь из-за того, что была в ней и доля правды. — Говоришь, что не жалуешься, хорошо. Вижу, всего остального для маяка моего ты привез ровно столько, сколько нужно было по бумагам, — кивнул Хэнк, осклабившись. — Выходит, ты не по забывчивости сахарку, вяленого мясца да картошки мне не доложил, а по злому умыслу? Себе прикарманил? Продал? Признайся, я угадал? Джонни так и застыл с открытым ртом, только глаза его бегали туда-сюда, будто в поисках ответа или пути к отступлению. — Нехорошо, если я прав. Придется записать об этом, составить акт да отдать письмецо с печатью и моей подписью в руки следующей комиссии, что придет сюда на исходе весны. Или уж лучше решить все самому, по старинке? Как считаешь? — Смилуйтесь! — вдруг возопил Джонни, очнувшись. — Не воровал! Внучатами клянусь, не воровал! Он бухнулся на колени и вскинул руки к небесам. Хэнк, конечно, хотел добиться от Джонни хоть какой-то реакции, но не такой яркой. — Да пошутил я, пошутил, что ты сразу оземь биться стал, старик, — нахмурился он, осторожно поднимая его, отряхивая колени от земли. — Я понимаю все. Урожай был в этом году не лучший, вся страна на грани голода, я слышал, еще и рыба ловится паршиво... Есть у тебя сахар-то хоть? Я мелассу [1] не очень жалую, все-таки чай с ней не попьешь, а без остального обойдусь уж как-нибудь... Джонни снова было замер, но быстро пришел в себя, потер глаза да побежал обратно к своей кобылке. — Сейчас! Есть сахар-то для вас, есть! — крикнул он. Хэнк вздохнул с облегчением. Мелассу он действительно не любил, пуская ее в основном на приготовление наживки для рыбы, а не в пищу. Джонни притащил с собой холщовый мешок, взгромоздил его на такой же мешок, только побольше, с мукой внутри. Хэнк знал, что по идее они должны были быть одинаковы по размерам, но не стал говорить о недостаче. Пусть. Разобравшись с сахаром — Хэнк успел проверить и убедиться, что в мешке действительно был сахар — и быстро спустив с повозки оставшиеся ресурсы для обслуживания маяка, Джонни торопливо распрощался с ним, кланяясь так низко, что шляпа почти слетала с его плешивой головы. Хэнк только и мог, что чертыхнуться ему вслед. Впрочем, он быстро выбросил из головы и всю эту нелепую историю с недостачей, и самого старика Джонни. Близился вечер, а дел было невпроворот. «Чертова древняя развалюха», — подумал Хэнк, поднимая тяжеленный ящик с рапсовым маслом для Аргандовой лампы [2] по крутой лестнице. Спина уже начинала неприятно ныть. Конечно, он понимал, что с какой-нибудь керосинкой было бы столько же возни, если не больше, но на ладан дышащий механизм едва ли не в полтора раза старше него самого доверия не внушал. В последнем письме Джеффри отметил, что к ним все чаще поступают предложения об электрификации, будто бы намекая, что даже несколько отдаленный от основных торговых путей маяк Хэнка можно было бы улучшить, модернизировать в соответствии с техническим прогрессом. Три года назад он бы отшутился, с сарказмом поинтересовавшись, не надумал ли Джеффри заменить и его каким-нибудь хитроумным механизмом, но теперь, выписав из столицы несколько занятных журналов и газет, рассказывавших о чудесах электричества, Хэнк понял, что был бы не против изменений. У него стало бы больше времени, чтобы, например, наблюдать за птицами. Да, наблюдение за флорой и фауной вокруг маяка также входило в его обязанности, но птицы привлекали Хэнка скорее как орнитолога-любителя, чем как смотрителя. С особенным упорством он искал бескрылую гагарку, пытаясь среди волн рассмотреть быстрое черное тело напоминающей пингвина птицы с массивным клювом, белым опереньем на животе и двумя белыми же пятнышками прямо над черными бусинами глаз. Но, кажется, «The Auk» [3] все-таки появился не просто так, и гагарки действительно покинули этот мир. Среди воспоминаний о тщетных поисках мелькнуло кое-что еще. Звонкий детский голосок сам собой зазвенел в его голове: «Папа, папа, что это за птичка такая?» Хэнк с силой сжал зубы. В этот же самый момент раздался тихий звук тревожного колокола, в который положено было бить вручную во время тумана, оповещая корабли об опасности. Такой наведенный ветром звон значил, что близилось время шторма. Приглядевшись, на горизонте действительно можно было рассмотреть облака, да и порывы ветра усилились по сравнению с тем легким бризом, что едва шевелил волосы на голове еще час-другой назад. Хэнк был даже рад надвигающемуся шторму, что угодно, лишь бы не думать о мертвом сыне и исчезнувшей в болотах Луизианы жене. Быстро проверив работу и без того исправной лампы — все-таки, сколько бы он не ругался, эта старушка ни разу не подвела его за три года, — Хэнк бегло осмотрел идеально чистые линзы и сделал запись в журнале. По-хорошему сейчас стоило пойти поспать перед тем, как заступить на ночную вахту, но в сильный ветер ему никогда не удавалось вздремнуть по-настоящему, поэтому Хэнк просто решил наблюдать. — Будет о чем написать в отчете, — пробормотал Хэнк себе под нос и сразу же замолчал. Привычка говорить с самим собой обыкновенно до добра не доводила — а кем-то и вовсе считалась одним из первых признаков сумасшествия, — и он всячески старался этого избегать. Шторм нагрянул даже раньше, чем ожидалось. По шкале Бофорта [4] Хэнк поставил бы ему твердую семерку — крепкий шторм, умеренно высокие волны, ветер узлов в тридцать. Такие шторма не были здесь редкостью, но именно в этом, сегодняшнем, что-то беспокоило Хэнка. Шестое чувство нашептывало ответ ему на ухо, но за воем ветра на лестничном пролете маяка и звуком волн, разбивающихся о скалы, он не мог разобрать и слова. Полил дождь, загремел гром, засверкали молнии. «Тридцать два узла», — чутко ощутил усилившийся ветер Хэнк. Теперь водяные брызги долетали даже до верха площадки, откуда он рассматривал окрестности в подзорную трубу, думая о том, нужно ли включать свет раньше назначенного времени. Ответ на этот вопрос он получил едва ли не в ту же секунду. Особенно громко ударил гром, да так, что Хэнк едва не оглох, небосвод разделила на две части невозможных размеров молния, походившая на перевернутое дерево, и только начавшийся шторм вдруг начал утихать, будто послушавшись неслышимому для человеческого уха приказу Посейдона. «Это было... странно», — Хэнк был в замешательстве. Он несколько минут осматривал горизонт на случай, если какому-то суденышку не посчастливилось оказаться в море в такой момент, но снова ничего не увидел в волнах — ни незадачливого рыболова на обломках лодчонки, ни самих обломков, ни даже одинокой бочки, раскачивающейся на волнах. Море было спокойно, и лишь вернувшийся бриз вызывал легкие колебания на синей глади. Хэнк хотел было отложить в сторону подзорную трубу да отправиться по своим делам, как вдруг внимание его привлек странный объект, лежавший на скалистом берегу в полумиле от маяка, в месте, где Хэнк любил рыбачить время от времени. Это был человек. Отсюда было не разобрать, дышал ли он еще, но... — Мой Бог, — выдохнул Хэнк, в изумлении рассматривая тело и не веря своим глазам. Ниже пояса кожа его была покрыта чешуей, а на месте нижних конечностей можно было безошибочно различить плавники. В это сложно поверить, но, кажется, море выбросило на берег русала.