Что принесет нам море

Детство его — безоблачное, сытое и немного одинокое, какое бывало у отпрысков из зажиточных семей, — прошло в Мичигане, у такого-то рыбацкого города на берегу озера. Но потом, когда Хэнку исполнилось двенадцать лет, счастье неожиданно рассыпалось, сгорело, как свечка, за несколько недель — мать преставилась от тифа. Его отец, который так никогда и не женился во второй раз, с горя продал фамильный особняк вместе с землями, дал вольные пятерым рабам да уехал с сыном в Мэн, чтобы, по его же собственным словам «не погрязнуть во грехе уныния». Железной дороги в Портленде тогда не было, он не успел еще стать торговым светилом Севера, как это случилось чуть позже. Казалось бы, что ждало осиротевшую семью Андерсонов в чужом городе? Но судьба неожиданно оказалась к ним благосклонна: отец смог организовать свое прибыльное дело, купить дом, а потом отправить Хэнка в одну из академий, что сетью накрывали Новую Англию в тот период. Именно в академии от своих одноклассников (и еще чуть-чуть — из греческой мифологии) Хэнк впервые услышал про существ и чудовищ из древних времен, что жили в неприветливой непроглядной темноте моря. В столь позднем знакомстве не было ничего удивительного — в католической семье не место глупым предрассудкам, а черной няньки, что рассказала бы ему сказания родом из чужих стран, у него попросту не было. Но, конечно, настоящим кладезем фольклорных притч стало его пребывание сначала в армии Севера, а потом в Луизиане, где он осел вместе с молодой женой через несколько лет после завершения войны. Про русалок Хэнк слышал разные истории. Про то, как были они прекрасны, но чарующее пение их уводило целые корабли на острые камни, про то, как даже самых праведных мужей соблазняли да утаскивали с собой проклятые на морское или речное дно. Про русалов, тех, кто не относился к греческому пантеону, особенно не распространялись. Хэнк помнил только, что описывали их в большинстве своем уродливыми воинственными стариканами. Теперь Хэнк точно знал, что хотя бы часть из этих легенд и сказаний была лжива — русал, которого выбросило на берег, совсем не походил на заросшего тиной и водорослями скрюченного уродца. Перевернув его на спину, Хэнк и вовсе на мгновение потерял дар речи. Мраморно-бледная кожа — переливающаяся всеми оттенками синего чешуя, не мускулистые, но очевидно сильные руки — полупрозрачные и обманчиво тонкие плавники, будто скульптором выточенное лицо — кровоточащая рана на боку. «Помоги», — зазвенело в голове Хэнка. Он отшатнулся, едва не упав спиной на камни. Русал с присвистом — на его шее открылись и закрылись щели незаметных до этого момента жабр — вдохнул, открыл свои карие глаза, взглянул на Хэнка с совершенно человеческим отчаянием. «Пожалуйста, помоги», — звук голоса напоминал ему звон тревожного колокола. Снова надвигалась буря, вот только другого рода. Русал приподнял руку настолько высоко, как мог, потянулся в сторону Хэнка, умоляя одним своим видом. Это наваждение. Это сон. Русал прикоснулся к его предплечью, и по всему телу прошла странная волна, от которой застучали зубы, свело живот, а все волосы встали дыбом. — Что... Что ты... «Спаси меня, Хэнк. Я не хочу умирать». Оно знало его имя. Откуда? Существо перед ним не имело ничего общего с теми воспоминаниями, что кавалькадой проносились перед его внутренним взором, но именно оно вызвало их. «Папа, я же не умру?» — спрашивает Коул. Его кожа неестественно белая, будто мрамор. Рука русала безвольно упала на камень, глаза закрылись, но жизнь еще его не покинула. Хэнк видел, как трепетали жабры, билась на шее темно-синяя вена, расположенная чуть дальше, чем у человека. Он чувствовал, что пожалеет о своем решении, но бросить попавшего в беду ему не позволяла совесть. Вздохнув, Хэнк осторожно, стараясь не задеть или как-то иначе потревожить рану, поднял русала на руки — тот оказался неожиданно тяжелым, но не настолько, чтобы донести его до маяка не представлялось возможным. Сначала он хотел положить его на кровать, но, вовремя вспомнив об особенностях своего гостя, отдал предпочтение «ванне» из крепкого просмоленного дерева. Он залил туда несколько ведер морской воды, потратив на это драгоценное время, подозревая, что без нее русал долго не протянет что с дырой в боку, что без. А сама рана... Признаться, за годы сражений за свободу, равенство и братство Хэнк вдоволь хлебнул лиха, насмотревшись на что пострашнее: например, на то, что оставалось обыкновенно от человека, познакомившегося с ядром пушки Пэррота [1]. К счастью для русала, его ранение, явно нанесенное каким-то ножом, кинжалом или мечом, оказалось не смертельным, во всяком случае, насколько Хэнк мог судить, не будучи уверенным в анатомии этого вида и опираясь исключительно на свои знания по анатомии человеческой. Следовало разве что обеззаразить и зашить. В последнем Хэнк был без ложной скромности мастером — за три года одиночества он зашил-перешил больше вещей, чем за всю свою жизнь. Хэнк внимательно изучил содержимое своего ящика с медицинскими припасами. Ни о каких новомодных хлороформах и эфирах речи не шло — такие анестетики и в городе-то простым людям было не достать, что говорить о маяке. К счастью, нашлась запечатанная бутыль лауданума [2], о существовании которой Хэнк уже и позабыл, а в качестве обеззараживающего идеально подходила купленная для компрессов водка. Омывая рану смоченным в алкоголе куском чистой ткани, Хэнк увидел под слоем крови еще и следы зубов, куда больше похожих на человеческие, чем на рыбьи, разве что вместо двух верхних клыков — четыре. «Кто же тебя так? — подумал он, борясь с желанием прерваться и приподнять губу русала, чтобы получше рассмотреть, как выглядят его зубы. — Неужели свои?» В конце концов, он оказался на берегу, так близко от маяка... «Хэнк», — на этот раз звон чужого голоса в голове звучал иначе, не так отчаянно и умоляюще. Он вздрогнул. — Все в порядке, тебе ничего не угрожает. Я помогу. На первый взгляд твоя рана больше не кровоточит, вот только мне все равно придется дать тебе немного лекарства, а потом заодно и зашить ее... Это будет неприятно. Понимаешь? Взгляд карих глаз будто прошивал насквозь, но Хэнк не мог отвести своего собственного взгляда от этого невозможного лица. Влажные темно-русые волосы с вкраплениями синих прядок двигались сами собой, будто русал был не на суше в злосчастной «ванне» из дерева, а у себя дома, на дне морском. Полоски морщин на лбу и между бровями добавляли ему возраста и человечности, тонкие губы нежно-кораллового цвета были приоткрыты словно в ожидании чего-то. Он был красив. Убери чешую, хвост и синеву, приодень как следует да отправь в город — отбоя бы не было от девиц. Русал кивнул. Хэнк зачем-то кивнул тоже, раскупорил бутылку, вылил в подготовленную рюмку немного средства, чуть разбавил пресной водой. — Выпей. Это снимет боль. Русал послушался. Когда он проглотил содержимое рюмки, Хэнк невольно проследил за тем, как его жабры на мгновение погрузились внутрь шеи, а потом вернулись на свое законное место. Причудливое создание. «Спасибо, Хэнк. Ты очень добр, как я и ожидал». То, что у его гостя не было голосовых связок, Хэнк уже догадался. — Откуда ты знаешь мое имя? — он все же решился задать этот вопрос, пока его руки сами собой выполняли все, необходимое для подготовки к операции. Русал опустил взгляд, прикусил нижнюю губу, будто в стеснении. «Я наблюдал за тобой три месяца и три дня. Иногда ты разговаривал сам с собой, пока рыбачил, и я... услышал». — Еще скажи, что все то дикое количество рыбы, что я выловил на исходе зимы — твоих рук дело, — хмыкнул Хэнк. — Как мне звать-то тебя? Русал странно повел плечом. «Ты просил у моря даров, и море ответило, — расплывчато ответил он. — А зови меня Ко... Коннором». Без сомнений, это имя было ему чужим — сомнительно, что имена русалов совпадали с именами людей, но Хэнк решил не уточнять. — Приятно познакомиться, Коннор. А теперь я приведу тебя в порядок. Не двигайся. Аккуратно сшивая края плоти, Хэнк думал о том, что слишком спокоен и гостеприимен для сложившейся ситуации. У него появилось много неприятных вопросов к себе. Почему он не оставил Коннора на берегу? Отчего так легко воспринял его существование, присутствие и невозможную способность говорить телепатически? Почему знания о том, что Коннор наблюдал за ним со стороны, совсем не насторожили его? Все вокруг едва ли не кричало о том, что происходящее в лучшем случае мираж, а в худшем — западня или безумие, так почему он ничего не мог сделать, разве что выполнить приказ и «спасти» Коннора? Что случилось с инстинктами, тем самыми, что не раз выручали его в сложных ситуациях на войне? Откуда взялось желание прикоснуться к мраморно-бледной коже, провести ладонью по чешуйкам от подтянутого живота и до самого кончика хвоста? Нужда изучить, исследовать и, что страшнее всего, сделать своим? Слово «зачарован» то появлялось, то исчезало на грани сознания, но он так и не смог его уловить и расшифровать. Хэнк перерезал нитку и отложил в сторону иглу. — Вот и все. «Спасибо». Коннор потянулся к нему, обвил руками за шею. — Что ты?.. Длинные заостренные ногти едва ощутимо царапнули кожу, пальцы ловко расстегнули защелку — Хэнк четко услышал этот звук, — и медальон, что он носил под рубашкой последние четыре года, упал в розоватую воду. Ударившись о дно, он неожиданно раскрылся, явив две фотографии — мальчика лет шести и молодой женщины. Именно такими Хэнк хотел бы запомнить Коула и Джейн, но... Сына он помнил больным, прикованным к кровати, у которой все время кто-то сидел, кто угодно, но не сам Хэнк. Он почти не видел сына в последние дни его трагически короткой жизни, не в силах принять неизбежного, избегая правды до последнего. Наверное, именно поэтому ему не удавалось теперь вспомнить ни улыбку Коула, ни его детских выходок и всех тех вещей, что должен помнить родитель. Джейн он помнил сумасбродной, потерявшей себя после смерти сына. Она то требовала развод и рвала на себе волосы, то умоляла не оставлять ее, цепляясь за его одежду, как за последнюю соломинку. «Мы сможем родить еще одного ребенка, — говорила она в своем бреду. — Другого Коула». Джейн ни разу не прикоснулась к нему, а Хэнк не знал, как помочь ей и не сойти с ума самому. Он пытался помочь ей, правда пытался. Но в ночь перед тем, как поехать в Батон-Руж в поисках целителя душ человеческих — идти к местному священнику она наотрез отказалась, — Джейн встала с постели, написала короткую записку «Не ищи меня» и босая ушла в болота. Тело ее так и не нашли. «Я заберу всю твою боль». Коннор смотрел ему в глаза, не мигая, зачаровывая еще больше, доводя до точки невозврата. Или Хэнк уже давно достиг этой точки? Хэнк услышал странный влажный звук, будто кто-то в одно движение вынул требуху из тела убитого животного, и почувствовал укол в шею. «Ты потерял сына. Я подарю тебе многих сыновей, чтобы ты перестал тосковать. Ты потерял любовь. Я дам ее тебе столько, сколько ты сможешь принять».