Что принесет нам море

Его одежда промокла насквозь, стала тяжелой и крайне неудобной, поэтому Хэнк был даже рад, что чьи-то руки расстегивали позолоченные пуговицы с выгравированным на них изображением маяка, в два ряда украшавших его форменный пиджак. Он ничего не заподозрил, даже когда эти самые пальцы взялись за пуговицы на его темно-синей «зимней» [1] рубашке из плотной ткани. Возможно, причина этого равнодушия заключалась в том, что ему очень хотелось спать. Правда, провалиться в безмятежную вереницу из ничего не значащих легких снов все никак не получалось, поэтому Хэнк просто лежал в воде с закрытыми глазами, не двигаясь, наслаждаясь приятной пустотой. В воде? Почему он в воде? Где он? Кто сейчас рядом с ним? Почему его раздевают? Вопросы роились в его голове подобно пчелам в потревоженном улье и, чем больнее они жалили, тем быстрее спадала пелена оцепенения. Хэнк распахнул глаза, попытался сесть, но не смог. Первым, что он увидел, были губы нежно-кораллового цвета, растянувшиеся в грустной улыбке. — Что происходит? — Хэнк не узнал собственного голоса. «Все в порядке. Все будет хорошо. Закрой глаза и ни о чем не думай». Коннор нависал над ним, опершись о край ванны одной рукой. Его хвост покоился точно между ног Хэнка, неприятно надавливая на низ живота. Хэнк только и мог, что вертеть головой — остальное тело совершенно его не слушалось, да и ощущалось только наполовину. — Что это за магия? Коннор беззвучно рассмеялся, обнажая два ряда заостренных зубов. «Это не магия». Он показал ему свое запястье, откуда с отвратительным липким звуком вылез покрытый слизью темно-коричневый шип. Если бы Хэнк мог, то рефлекторно прикрыл бы ладонью ту часть шеи, куда Коннор воткнул ему эту штуку. — Что тебе от меня нужно? «Ты задаешь так много вопросов, на которые уже знаешь ответ». Хэнк вспомнил и странные пугающие слова Коннора о любви и детях, и его немигающий зачаровывающий взгляд. — Нет, — выдохнул он. «Я бы хотел, чтобы все было по-другому, правда. Ты мне нравишься». Коннор провел кончиками ногтей от его шеи к штанам. — Если то, что ты говоришь, правда, тогда просто отпусти меня, — было так трудно держать себя в руках, не переходить на крик, пытаться договориться, но иного Хэнк сделать просто не мог. Коннор замер, бездумно поглаживая низ живота Хэнка. Казалось, будто он сам сомневался в правильности того, что собирался сделать. «Я...» — Коннор, пожалуйста, — Хэнк понадеялся, что, произнеся это имя, он сможет воззвать к его совести, но отчего-то это дало прямо противоположный эффект. Ногти до крови оцарапали кожу, вот только боли он почти не почувствовал. Что же, черт возьми, вколол ему Коннор? «Прости. Все уже давно было решено за нас». Коннор с легкостью разрезал штаны и исподнее в лоскуты, а потом, после заметного, но непродолжительного замешательства, наклонился и, коротко поцеловав Хэнка, вдруг вонзился зубами в нижнюю губу, прокусывая тонкую кожу. Хэнк в долгу не остался, вцепился зубами в ответ, пока в его голове мешались страх и злость, разгоняя последние тучи искусственно созданного равнодушия. Чужая кровь, не такая соленая, как человеческая, отдающая илом и одновременно какой-то горечью, мешалась на его языке с кровью собственной. Коннор отстранился. Он... улыбался? Что-то происходило с его телом. К щекам прилила кровь, стало трудно дышать. В нарастающей панике — вдруг кровь русала смертельна для человека? — Хэнк завертел головой, шумно ругаясь сквозь крепко сжатые зубы: — Ублюдок, чудовище, утопец проклятый! «Прекрати, — Коннор схватил его за волосы на затылке, и на этот раз царапины, оставшиеся на скальпе, Хэнк ощутил в полной мере. Кожу неприятно жгло. — Моя кровь тебя не убьет. Я здесь не для того, чтобы убить тебя. Смотри». Он направил голову Хэнка вниз, и тот только и мог, что выдохнуть в неверии. Член его сам собой стремительно увеличивался в размерах и твердел. — Что за?.. Привычного возбуждения он не почувствовал. «Это тоже не магия, — ответил Коннор. — Не отворачивайся». В голове зазвенело, и Хэнк понял, что не сможет отвести взгляд, даже если ему очень этого захочется. Сомнений не осталось: Коннор получил полный контроль над его телом и собирался этим воспользоваться. Он развел ноги Хэнка в стороны, потом легко, будто тот ничего не весил, приподнял его, пропуская свой хвост под ним. Хэнк в ужасе обнаружил, что из незамеченного ранее отверстия чуть ниже линии, из которой человеческое тело переходило в рыбью свою половину, вылез отросток размером в восемь-девять дюймов [2], контрастно алый по сравнению с синевой чешуи. — Не смей! Ты!.. «Хэнк, — перезвон голоса Коннора оглушил его, будто оплеуха. — Успокойся». — Не... смей применять против меня... свои чары, — Хэнк с вызовом посмотрел ему в глаза. — Это не делает тебе чести. «Я не знаю, что такое честь, Хэнк, — он едва заметно нахмурился. — Сейчас я... Ты должен простить меня. Кровь необходима. Жертва необходима. Так нужно». Хэнк замолчал, в неверии наблюдая за тем, как отросток исчезал между его ног, а Коннор приподнимался все выше. Боль пришла чуть позже, больше похожая на покалывание, какое случается, например, в ноге, если долго сидеть в неудачной позе. Еще несколько секунд спустя в воде стало больше красного, чем до этого. «Прости». Оно входило в него медленно, но до конца, до той самой шишки утолщения у основания. К телу начинала медленно возвращаться чувствительность. Значит, скоро он ощутит новые свои повреждения во всей красе. В отчаянии, растеряв уже всю свою злобу, Хэнк вскрикнул: — Нет! — как будто это что-то могло изменить, как будто это что-то еще значило. «Внутри тебя так хорошо». Отросток вышел из него и сразу же вбился обратно. Коннор же с силой вдавил его плечи в дерево ванны, случайно или намеренно ставя новые отметины. Жабры Коннора безостановочно трепетали, его дикие карие глаза словно пожирали Хэнка заживо. «Теперь я понимаю, почему наш Цикл должен быть завязан на людях. Вы прекрасны. Ты прекрасен, Хэнк». Эта унизительная похвала заставила его скривиться от отвращения. — Замолчи... — простонал Хэнк. «Я хочу быть рядом с тобой вечно. Хочу обладать тобой. Хочу прикасаться к тебе. Хочу пробовать твою кровь каждый день. Каждый день, Хэнк». Коннор двигался все быстрее и сильнее, и каждый толчок возвращал в тело Хэнка жизнь, и с каждым толчком боль росла, наслаиваясь на искусственно созданное возбуждение, выдавливая из него шипение, а потом стоны, даже вскрики. — Прекрати! — взвыл Хэнк, когда перед глазами все расплылось окончательно, неосознанно сжимая отросток внутри себя измученными мышцами. Этого оказалось достаточно. Он ощутил, как Коннор замер да мелко затрясся над ним, и застонал с облегчением. Теперь все было кончено, и... Утолщение на отростке внезапно сместилось вверх, хотя Коннор даже не шевельнулся, надавило на задний проход, раздвигая напряженные мышцы, усиливая и без того сильную боль. «Начинается», — прозвенел голос в его голове, и от этого простого слова горло Хэнка сдавила паника. «Начинается что?» Утолщение безжалостно прошлось вверх, грубо нажало на что-то внутри, выдирая из Хэнка самый настоящий вопль. «Новая жизнь. Наши дети», — голос Коннора растерял всю мелодичность, рваные короткие фразы отдавали неестественным скрипучим эхом в его голове. Когда новое утолщение вторглось в его измученный анус, до Хэнка дошло. Коннор откладывал в него яйца. «Детей». Таких же чудовищ, как и он сам. — Нет... «Прости... Нет самоконтроля. Не могу остановиться». Он снова двинул бедрами вверх, резко, с силой, игнорируя крики и то, что Хэнк вцепился руками в его плечи — первое, до чего смог дотянуться. Отросток Коннора вдалбливался внутрь в кошмарном темпе, проталкивая своих будущих отпрысков глубже внутрь Хэнка, добавляя новых. Все больше, больше, больше... Хэнк мечтал потерять сознание, молился об этом, но Бог так и не смилостивился над ним. Видимо, такова плата за грех, за убийства, что он совершил во время войны, за уныние, что поглотило его после смерти сына. Хэнк чувствовал, как его живот растягивался изнутри до невозможных, нечеловеческих пределов. Отросток вышел из него с противным липким звуком. Коннор любовно погладил раскрасневшуюся припухшую дырку, что не могла теперь полностью закрыться, размазывая смесь крови и его собственной слизи. Только-только успокоившиеся жабры затрепетали снова, наполняя комнату странными, но мелодичными звуками. Коннор пел. По-настоящему, не в голове Хэнка. Пение это смыло его эмоции, утопило всю боль, оставив только спокойствие. Таким, пожалуй, бывало лишь море в полный штиль. Разве только не должно быть в таком спокойствии равнодушия... Хэнк не двигался, подсознательно понимая, что любое движение поменяет положение яиц внутри его тела, не принеся ничего, кроме дискомфорта. — Что теперь? — спросил он. Коннор прекратил свое пение. «Море принесет нам ответ». В комнате воцарилась тишина. Хэнку она отчего-то не понравилась, поэтому он не придумал ничего лучше, чем спросить: — Почему Коннор? Это не твое имя. «Так звали моего отца, — будто нехотя ответил тот, положив ладони на увеличившийся живот Хэнка, заботливо поглаживая лоснящуюся кожу. — Он был смотрителем этого маяка тридцать три года назад. Как и ты». — И где он теперь? Коннор ничего ему не ответил, только отвел взгляд. — Он мертв? — задал Хэнк новый вопрос, не до конца понимая, откуда они берутся в его голове. «Я не знаю. Я никогда его не встречал». Хэнк прикрыл глаза. Думать о будущем ему не хотелось, потому что в глубине души он знал — будущего у него не было, что бы Коннор ему ни обещал. «Зато у меня будут дети. Много детей», — подумал Хэнк. Если бы не насланные пением Коннора успокаивающие чары, он бы рассмеялся, как смеются безумцы. *** Старик Джонни приехал к маяку на своей худой кобыле через три дня после того, как передал смотрителю маяка последнюю партию провизии и прочих необходимых для поддержки стабильной работы маяка вещей. Он слез с кобылы, дошел до жилой пристройки и замер в нерешительности перед полуоткрытой дверью. О Цикле он знал прилично. В конце концов, именно его семье когда-то выпала великая честь обслуживать Выбранного, поставляя ему все необходимое в те самые стародавние времена, когда Выбранный знал о том, что его ждет. В чем старик Джонни был не уверен, так это в том, что именно ему суждено найти по ту сторону двери. Он, конечно, был уже взрослым мужчиной, когда предыдущий Цикл подошел к своему завершению, но увидеть последствий у него тогда не вышло по ряду причин. Что же ждало его? Хтонический кошмар, насытившийся подаренной ему жертвой? Вывернутый мясом наружу смотритель? Какие-то другие ужасы, настолько невероятные, что человеческий разум даже не смог бы их воспринять? Тяжело вздохнув и пробормотав себе под нос, что давно пора передавать дела молодому поколению, старик Джонни открыл дверь. Отчасти он был даже разочарован, потому что не нашел ничего даже мало-мальски странного, кроме, пожалуй, нескольких чешуек разных цветов, разбросанных по углам комнаты. Да и пахло в комнате немного не так, как должно... «Море, — старика Джонни осенила догадка. — Это море пришло и забрало его». Начинался новый Цикл.