Несослагательное наклонение

***

Алиса вышла из такси и помогла мужу выбраться наружу. Трость Петру шла, словно он сошел с картин девятнадцатого века. Вот если бы трость была только для антуража… Петр поморщился, но тут же взял себя в руки, и они пошли к грифонам на Банковском. Осенний ветер был пронизывающим, но в объятиях Петра Алиса не чувствовала его. Погладив лапу грифона, Бестужев прижал к себе жену, перегнулся через ее плечо и прошептал: — Малыш, мы с мамой сейчас поедем на набережную, там тоже гуляют грифоны, а еще там есть сфинксы! — Ты и так слишком много сегодня ходил, — заволновалась Алиса. — Госпожа Бестужева, — галантно начал Петр, — мне госпожа Варшавская разрешает только лежать и ходить. Лежать здесь я не могу, тебе холодно будет, а вот ходить… Алиса рассмеялась. Сердиться долго на этого сейчас слегка помятого агента-007 у нее не получалось. Устроившись в ожидавшем их такси, Бестужевы покатили на Университетскую набережную.

***

Командировка в Питер в очередной раз стряслась внепланово. Впрочем, Елена Емельянова уже забыла, когда ей удавалось планировать хоть какую-нибудь свою поездку: слишком уж хлопотным было ее министерство. Парадные улицы самого любимого города уже давно не вызывали того, юношеского трепета, хотя встретивший ее в Пулково Геша и постарался: крюк небольшой, но к Мариинскому дворцу они приехали через набережную. — Я еще приду к вам, — мысленно пообещала Лена огромным сфинксам, — попозже. Сейчас меня ждет служба. Совещание тянулось неприлично вязко и непозволительно долго. Короткие, резкие, как укол рапиры, взгляды на часы метали уже не только она и дед, но и сам глава мероприятия, пока, впрочем, еще не высказавший никому ни единого замечания. Наконец, говорильная пытка подошла к концу, и Емельянова, выслушав инструкции, подготовленные персонально для нее, вышла на площадь. Короткое время на передышку длительных прогулок не позволило бы, и Елена быстро пересекла площадь, потом почти бегом взлетела на колоннаду. Предвечерние сумерки еще не смазали гравюрную четность городской архитектуры, и Лена вспоминала. Кофе с Вовкой и Андреем на банковской крыше, фотосессия с Мариной на крыше Эрмитажа, прогулка по стене Петропавловки, спасательная операция, когда фигуру Ангела освобождали от обмотавших его шаров на Алых парусах, сфинксы… — Я помню. Я приду, — пообещала Лена зверикам во второй раз. Финальная часть совещания оказалась привычной: быстрой и короткой. Еще раз выслушав, что белорусы в приоритете на завтрашний день, пожелав всем приятного вечера, Лена вышла в быстро густеющие сумерки.

***

Выбравшись из авто, Петр с Алисой осторожно пошли навстречу громадам сфинксов. Оценив их красоту, они спустились вниз, где на страже двух скамеек стояли четыре грифона. — Знакомься, грифоны Университетской набережной, — Петр указал тростью на фигуры. — Наша с тобой новая традиция — навещать еще и их. — Согласна! — Бестужева рассмеялась и подошла к одному из грифонов. Алиса обнимала и гладила их, а Петр с улыбкой наблюдал за женой.

***

Привычный со времен несостоявшихся взрыва на ЛАЭС и взрывов в метро маршрут Лена на этот раз почти пролетела, и как и раньше, едва не повернула обратно на мосту: на набережной были видны туристы. Лене сейчас почему-то не хотелось там видеть никого, совсем никого. Ей нужно было одиночество. Но женская фигурка так трепетно терла нос одному из грифонов, что Елена, переборов себя, пошла дальше. Однако у самой набережной она остановилась: туристы все еще были на набережной. Встречаться с ними Лене не хотелось и она присела на парапет. Постояв немного у Невы после того, как Алиса перезнакомилась со всеми грифонами, Бестужевы поднялись наверх к сфинксам. Петр вдруг остановился и присмотрелся: в осенних сумерках на парапете набережной, у постамента одного из сфинксов сидела женщина. Петр присмотрелся к хрупкой фигурке и выдохнул: он узнал. — Кто это? — прошептала Алиса. — Сейчас познакомлю, — так же шепотом ответил Петр. Они подошли к женщине, и Бестужев, склонив голову, поздоровался: — Добрый вечер, Елена Евгеньевна. — Добрый, — Елена усмехнулась. — Какими судьбами? — Да все теми, — Петр улыбнулся. — Знакомьтесь, моя жена Алиса. — Очень приятно. Елена, — Емельянова протянула руку Алисе. — Алиса, — Бестужева улыбнулась и пожала протянутую руку. Вдруг к ним быстро подошел, почти подбежал плотный статный темноволосый, с короткой стрижкой мужчина, одетый в темно-синий строгий костюм-тройку. При виде этого уверенного в себе человека даже у Петра появилось желание отдать честь. Немного запыхавшись, он поздоровался, извинился, что перебивает и обратился к Елене: — Елена Евгеньевна, Ваш телефон опять сел. Ващенко прибыл. Наши ждут. Надо ехать. Машина — там. — Ну что ж, — Елена встала. — Дело есть дело. До свидания, — она улыбнулась Бестужевым. — Поехали, Корнет. Когда Емельянова исчезла в осенней темноте, Петр прижал к себе Алису и тихо прошептал с восхищением: — Сильная женщина, — он улыбнулся жене. — Надеюсь, ты не ревнуешь? — Нет, — Алиса покачала головой. — Потому что она — это Родина и долг, а я… — А ты — моя любимая, — перебил ее Петр, крепче прижимая к себе.

***

— Лисенок, поедем завтра в Зоопарк? — развалившийся на огромной кровати Петр ждал, пока Алиса присоединится к нему. — Странно, — Алиса, сидевшая на маленьком пуфике у огромного трюмо, обернулась, — никогда не подозревала в тебе любви к неволе. Или тебе одного Лисенка мало? Гаремом обзавестись вздумал? — С тобой, любовь моя, ни один гарем не сравнится, уж поверь, — Петр раскинул руки. — Иди ко мне, Алиса, я заждался. — Не сравнится? Поверь?.. — голос Бестужевой стал поразительно четким и жестким. — Объяснитесь, Граф! — Алиса, иди ко мне, — повторил Бестужев, — мы потом дискутировать будем. Уже потом, когда выдохшаяся Алиса без сил упала на простыни, а Петр принес ей бокал ледяного Asti Martini, он признался: — На самом деле, я хотел нашего с тобой знакомого навестить, но если ты против… — С тобой я готова навещать даже врагов, — улыбнулась Алиса. В зоопарке Петр помрачнел. Он, любивший зоопарки Праги, Вены и Берлина, тут вдруг нехорошо замолчал. Тягостно замолчал. Тяжело. Алиса, сначала с умилением разглядывавшая животных, тоже присмирела. Только у вольера с птицами глаза у Петра загорелись снова. Он повел плечами, словно отгоняя всех от себя, и в этом движении было столько силы, что даже Алиса отошла в сторону, издали наблюдая за любимым.

***

Они уже собрались домой, когда Петра привлек гитарный перебор, как-то особо нелепо звучащий тут, в зоопарке. — Посмотрим? — предложила Алиса, тоже заинтересовавшаяся звуками. — Пойдем. Медленно они пошли на звук, с каждым шагом становящийся все четче и четче. Петр прислушался, и в гитарном переборе уже угадывались гневные, летящие пулеметной очередью слова:  — Но вас, играющих со мной, не растревожил и на миг Мой, все пока еще живой, но до тоски надсадный крик. А я летел и понимал, что с каждым метром ком растет. Перед моим лицом стена, а за спиной грохочет лед. Но вам, спустившимся с вершин, чтоб все получше рассмотреть, Не надо было так спешить: я ненавижу слово «смерть». — Что с тобой, дорогой, — перепугалась Алиса, глядя на то, как вдруг побелел Петр. А Петр не слышал. Перед ним в холодном вечернем осеннем Петербурге плавился бетон и металл взлетки, и надежды на возвращение уже не было… Петр попытался стряхнуть воспоминания, но получилось это плохо. Одно воспоминание сменило другое: в засыпающем Шерегеше, томном, сказочном, женский голос из прошлого примерно таким же пулеметным речитативом выдавал: Ком катился и катился. Надо мной туман стелился. Как он ждал, чтоб я разбился, Как он этого хотел. И я упал, не чуя ног, не различая сердца стук, Но сотню метров, сколько смог, мне отыграл мой верный друг. А всем желающим на «нет» то расстояние свести Скажу: хватило бы и двух, но он хотел меня спасти. — Петь, — снова позвала Алиса, но Бестужев тряхнул головой, прогоняя непрогоняемый морок, а мужской голос продолжал: — Он ждал меня у этих гор, он верил — я сюда вернусь, Его за плечи обниму и виновато улыбнусь; Но разъяренный снежный зверь был пущен по моим следам. С петель сорвала вашу дверь за мной пришедшая беда. — Петр, — снова позвола Алиса, но он ее уже не слышал. Он вспоминал разговор в Кубинке, тот самый, за секунду до морока небытия, из которого вынырнуть помогли врачи: — Тор, как у тебя это получилось? Я же понимал, когда они пошли в наступление, что у меня не было ни единого шанса. Как, Тор? — Петр, давай обойдемся без банальностей. Получилось — это главное. — Вы Емельяновой что сказали? — Кому? — Тор удивился. — А она-то тут при чем? Настолько я знаю, она вообще не в курсе операции. Или? — Меня эвакуировал ее пилот, Тор. Ее. Так я повторюсь. Что ей сказали, Тор? — Не знаю, Петр. Эвакуацией руководил министр обороны, у него и спрашивай. Я могу только организовать ей приглашение в Кремль, хочешь? — Да… — Петр! — Судя по панике в голосе, Алиса звала давно. — Да, Лисенок? — Петр прижал к себе перепуганную девушку, поцеловал. — Что с тобой? — Прости, заслушался. Пойдем домой, — целуя Алису, предложил Петр. — Пойдем. Они пошли к выходу, и уже за спиной голос допел: Ком катился и катился, И в лавину превратился, Ледяной рекой разлился, Все сметая на бегу. Как мы рано поседели. Вы же этого хотели?! Я стою среди метели Чуть живой, а все в снегу.

***

Ночью, когда утомленная его ласками Алиса крепко заснула, Петр неслышно выскользнул из номера, спустился к портье, и, протянув тому несколько крупных купюр, попросил: — Распорядитесь, чтобы прямо с утра госпоже Емельяновой в «Асторию» доставили букет алых роз, перетянутых красной, белой и синей лентами, пожалуйста. — Будет исполнено, Петр Павлович!