Back to darkness

Агенство не убивает людей, в очередной раз мысленно повторяет себе Дазай и чуть ли не побитым псом воет, каковым он, собственно, и является. Всегда являлся. Он может сколько угодно строить из себя беззаботного дурачка, зацикленного т о л ь к о на самоубийстве, но от прошлого не сбежать. Прошлое не изменить. Прошлое не забыть. Дазай скучает по металлу пистолета, холодящему забинтованные руки, по хрусту пальцев, ломающихся под подошвами его ботинок, по запаху крови, коей истекают те, кто решился перейти дорогу Портовой Мафии. Пускать кровь только себе не интересно. Дазай смотрит на свое отражение в зеркале и кривится. Черты потеряли прежнюю резкость, ухмылка больше не выглядит зловещей. И вообще его образ какой-то слишком светлый, правильный, в то время как он сам полностью испорчен внутри, почти мертв. Бесит до дрожи. Дазай сжимает пальцы в кулак и с силой ударяет в зеркало. Стекло трескается, на него попадают мелкие капли алой крови. Несколько осколков застревает в коже между содранными костяшками, но Дазай не обращает на это внимания. Сколько можно притворяться, почему-то голосом Мори-сана ехидно интересуются в голове. Дазай прогуливается по ночным улицам Йокогамы, вспоминая миссии в Мафии, которые обычно выпадали на темное время суток, когда слышит мольбы о пощаде. Он сворачивает в темный переулок просто ради интереса. Никакого желания помочь у него не возникает. Заебался уже помогать. Дазай видит знакомый затылок с выглядывающими из-под шляпы огненно-рыжими локонами, видит Гин, Тачихару, предупредительно наставившего оружие на кого-то под ногами, видит Хироцу, расслабленно покуривающего в сторонке, и чувствует тянущую пустоту внутри. Как бы он не пытался сбежать, избавиться от воспоминаний, буквально выцарапать их с кровью/болью из своего сердца, Мафия остается его семьей. Только с ней он может быть собой, только с ней он может почувствовать себя свободным. В воздухе растекается стойкий металлический запах крови, вокруг множество трупов, а Дазай понимает, что дошел до конечной точки (остановите, он выйдет). Он больше не хочет разыгрывать невинного дурачка перед Агенством, который рвется всем помогать. Он хочет вернуться Мафию. В свою семью. * — Прости, Ода… — Дазай, держа над головой черный зонт, по которому непрерывно стучат капли дождя, опускается на одно колено, пачкая светлые брюки, и кладет букет лилий на могилу Оды Сакуноске. — Но Коё права: распустившиеся во тьме цветы уютно себя чувствуют только во тьме. * — Ты привык полагаться на Расемон, — Чуя протягивает руку, но Акутагава дергает головой и поднимается без его помощи. — Но как показывает опыт: научиться драться тебе тоже не помешает. Поэтому давай еще раз. Еще раз не получается, поскольку у Чуи звонит телефон. — Да, Мори-сан? Хорошо, сейчас буду, — Чуя отключается и поднимает взгляд на Акутагаву, без слов выражающего вопрос. — У Мори-сана какие-то важные новости. Сказал, я буду удивлен. В общем, похоже, что придется продолжать завтра. Акутагава кивает и разворачивается, чтобы уйти. Около двери он останавливается и из-за плеча смотрит на Чую: — Спасибо. Чуя пожимает плечами, растягивая губы в маленькой улыбке. Когда этот придурок Дазай покинул Портовую Мафию, на Акутагаву было больно смотреть. Теперь он возвращается в прежнее состояние, и это не может не радовать. Чуя действительно переживает за всех членов Мафии, потому что в отличие от некоторых сволочей понимает смысл семьи и не наслаждается страданиями своего кохая. Накинув на плечи плащ, он покидает тренировочный зал и направляется в кабинет босса. Интересно, какие такие важные новости Мори-сан хочет сообщить? Очередные самоубийцы пытаются нагнуть Мафию? Ну, тогда Чуя не должен быть удивлен. — Можно? — Мори-сан кивает, и Чуя с легким поклоном входит в кабинет. Его взгляд падает на человека, сидящего в кресле напротив босса, и внутри что-то некрасиво щелкает и обрывается. Блять. Этим человеком оказывается гребаный Дазай Осаму, чтоб его черти выебали. — Ты что здесь забыл, предатель хренов?! — Я тоже рад тебя видеть, Чуечка. Все еще сто шестьдесят, мини-мафия? — Заткнись, блять, никакой я тебе не Чуечка! Мори-сан, почему он здесь?! — выходит немного обиженно. Чуя складывает руки на груди и закусывает изнутри губу, чтобы не сорваться и не набить морду Дазаю. Сидит, улыбается, как будто ничего не произошло. Как будто не он бросил свою семью, не бросил… его. — Дазай-кун и есть важные новости. Он возвращается в Мафию, — радостно сообщает Мори-сан. Его глаза в противовес горят расчетливыми, предвкушающим огнем. Чуя чертыхается, бледнея. — Неужели? — подобно змее язвительно шипит он, прищуриваясь. — Очередное предательство? Я даже сочувствую Агенству. Им-то не плевать на тебя. Улыбка Дазая леденеет, превращаясь в оскал. Элис, рисующая на диванчике, обеспокоенно поднимает светлую голову, смотря на Чую. Только дурак не почувствует напряжение, тяжелым туманом повисшее в воздухе. Чуя соврет, если скажет, что ему не было больно, когда Дазай покинул Мафию, ничего не сказав. Он сменил номер, поэтому ни одно из гневных сообщений и последнего «Вернись, пожалуйста» Чуи не дошло до него. Накахара тогда ударился в пиздостраданья и напился до тошноты. Одним «Петрюсом» дело не ограничилось. Он до сих пор помнит, как хуево ему было — голова раскалывалась, а место, где должно быть сердце, как будто кто-то неаккуратно вырезал ножницами, оставив только черную дыру. Чуя не хотел признавать, что его тянет к этому перебинтованному придурку, и убедил себя тогда в том, что ненавидит его. А сейчас Дазай вернулся и, наверняка, будет делать вид, что ничего не было. Что он всегда работал на Мафию и что никогда не отказывался от ее жестоких методов. Чуя чувствует во рту металлический привкус и только через секунду понимает, что прокусил кожу до крови. — С завтрашнего дня приступаешь к своим обязанностям, — прерывает игру в гляделки Мори-сан, обращаясь к Дазаю и вынуждая того повернуть к нему голову. — Теперь вы снова напарники. — Я и без Порчи прекрасно могу справиться, вы же знаете, — возражает Чуя. Работать с Дазаем — последнее, чего он хочет в жизни. По крайней мере, он так думает. — Чуя-кун. Я сказал, вы снова напарники. Когда босс говорит таким тоном, лучше сразу бежать и прятаться, иначе в своем горле можно обнаружить скальпель, поэтому Чуя послушно кивает, сглатывая. — Ненавижу тебя, придурок, — устало выдыхает он, когда они с Дазаем покидают кабинет Мори, и хлопает по карманам, чтобы отыскать пачку сигарет. — Сначала бросил, теперь вернулся. Когда ты уже сдохнешь? — Когда ты мне красавицу найдешь, — Дазай приобнимает его за плечи, и Чуя с трудом сдерживается, чтобы не врезать ему по уху, отталкивая теперь-уже-блять-напарника в сторону. — Пошел нахуй! — Мне считать это приглашением? — Чуя чувствует, как краснеют скулы, поэтому делает вид, что поправляет шляпу, чтобы скрыть предательский румянец от чужих глаз. — Отъебись, — он достает из пачки помятую сигарету, зажимая ее между тонкими губами, и тут же возмущенно мычит, когда из-под носа забирают еще одну. — Ты куришь? — невнятно интересуется Чуя. — А впрочем мне плевать. Делай, что хочешь. * — Знаешь, единственное, что меня радует в моем уходе — это то, что в окружении Агенства я понял, что был несправедлив по отношению к тебе, — задумчиво тянет Дазай, и глаза Акутагавы удивленно расширяются. — Поэтому я прошу прощения за свою жестокость. Если желаешь, я снова могу стать твоим сэмпаем?