Медовое молоко

— Кир, знаешь, в Киргизии сейчас уже дикий абрикос почти отцвел. Лепестки по долинам летают, талая вода потоками с гор бежит. Через пару недель луга красные будут от тюльпанов, — мурчишь ты, привалившись ко мне в своем номере на базе сборной. Я лениво шарю под твоей толстовкой с оранжевым тигром, глажу живот, щипаю нет-нет за бок, чтоб ты верещал. — Красиво, наверное, — представляя картинку, киваю на окно. — У нас серое все. Ты жмешься ближе, обнимаешь за шею, почти полностью на меня залезая. — Очень. — Хотел бы я посмотреть когда-нибудь, где ты вырос. Может этим летом? — Да ты же от жары там сдохнешь, бледнолицый! — смеешься, и замираешь, когда я, перехватив поперек груди, опрокидываю тебя на спину. Закладываю руки за голову, держу за запястья, нависая сверху. — Какого черта я это все терплю? — Любишь, наверное. — Как ты был колючка, так и остался, — ворчу скорее для проформы. — Это восточный шарм, — снова мурлыкаешь, и ведь не смущает тебя абсолютно свое побежденное положение. Улыбаешься только так широко, что ямочки горят на щеках, да глазами сверкаешь, а я смотрю на тебя, затаив дыхание, будто момент спугнуть боюсь. — Заворожил меня, что ли? — веду носом по твоей шее, безошибочно кусаю справа, там, где притаилась маленькая родинка. — А как же. Травок тебе из Чуйской долины накидал в чай, — отвечаешь с легким стоном. — То-то у меня глюки, что ты вдруг стал паинькой. Только теперь аукнется тебе это. Не избавишься, — смеюсь, ногу твою себе на бедро закидываю, огладив, сдергиваю штаны и крепко сжимаю. Ныряю ниже, чтобы укусить над выступающей тазовой косточкой. — Какой я паинька, ты головушкой ударился? — дергаешься, пытаясь выбраться из моих рук, и смеешься. — Я лапонька! — Когда мычишь в подушку! — пытаюсь перевернуть тебя на живот, но ты цепляешься за мои плечи и толкаешься. Возимся пару минут и, наконец, оказавшись сверху, ты целуешь меня влажно в губы, проникая языком. — Кир, Кир, знаешь, ты лучший?

***

Нервы — не лучшая мотивация на игру, я это хорошо понимаю и все же в сборной мне сложно успокоиться. Из нас двоих вроде ты должен нервничать, но вместо этого ты просто идешь медленно со мной рядом по кромке поля, изредка касаясь плечом. — Кир, нормально все будет. — Так заметно, что ломает? — улыбаюсь, понимая, как легко ты меня поймал. — Да я тоже переживаю. — Тебе можно. — А ты типа легенда, все дела. Полено, без страха и упрека, — глаза закатываешь, облизываешь губы. Специально, что ли? — Там вроде про рыцаря было. — Да без разницы. Пиздец неразумным Азарам. У меня Набабкин есть. Смеешься, чуть толкая меня, и я тебе благодарен. Перед свистком на второй тайм сжимаю твое плечо. Кому из нас это нужнее, не знаю. Наверное, мне, чтобы знать, что с тобой все в порядке. Артем толкает бойкую речь, меня она трогает мало. Твое тепло пробирает гораздо сильнее. Мне есть за что биться. Мне есть за кого. И все же… табло горит 3-1. Внутри гложат мысли «Мы могли лучше… Я! Я мог бы лучше». Ребята медленно уходят с поля, похлопав болельщикам. Ты идешь в нескольких метрах, взгляд какой-то блуждающий. Слишком хорошо тебя знаю: мысли в твоей голове — вариация на тему моих. Хотя ты как раз и не заслужил. Зову тебя, ты оглядываешься, мельком замечаю камеру справа, но мне как-то плевать. Рука сама привычно ложится на твои плечи. — Ильзат, ты молодец. Остального им знать необязательно.

***

В гостиничном номере, одном из, кажется, уже тысячи, в котором я побывал, темно и тепло. Я сижу на кровати, оперевшись локтями на колени и устроив лицо на ладонях, так и забыв включить свет. Мне нужно всего пять минут, чтобы вспомнить: все это — гарь. Ты опускаешься передо мной на колени. — Кир? Тихо зовешь, подныриваешь под моими руками, порывисто обнимаешь за шею и снова опускаешься на пол. — Все хорошо, тушканчик, — ловлю твое лицо в свои ладони и целую в лоб. — Ты такой молодец. — Ты тоже. — Ну… — Ой, захлопнись. Побегал с безумными глазами, подумаешь, — ворчишь недовольно, хмуришься. — Они у тебя все равно красивые. — Затик, — я убираю челку, упавшую на твой лоб, и глажу тебя по затылку. — Мой Затик, не хмурься. Будешь страшный, а мне все равно придется тебя любить. — А ты не люби, — вдруг шмыгаешь носом. Я сползаю к тебе на пол и тяну на себя. — Да разве я могу тебя не любить? — Не знаю. — А я знаю, — поднимаю твое лицо за подбородок и медленно-медленно целую, пока твои руки уже шарят под резинкой моих штанов. Я не хочу тебя останавливать, но… — Ильзат, ты устал. Я устал. — Я знаю, просто расслабься, ладно? — ты гладишь меня и сжимаешь в руке. Тело мгновенно тебе откликается. — Не надо. — Мне надо. Я закрываю глаза. Ты опускаешься вниз. Твои губы безумно горячие, с недавних пор такие умелые, и я сжимаю зубы, стараясь не стонать во все горло, чувствуя, как ты проводишь языком по стволу снизу вверх и лижешь сверху, как эскимо. Положив руку на твою голову, помогаю выбрать правильный темп. Не хочу держаться сегодня и мучить тебя и себя. Это сладко, конечно, но не то, что нам нужно. Ты сам уже стонешь, я обхватываю тебя рукой. Ты вибрируешь, снова засасываешь, пускаешь все глубже, и от касания стенки меня уже прошибает. Только вот ты уносишься в ванную, не давая ничего для тебя сделать. — Ильз, погоди! — быстро поправив штаны, иду за тобой следом. Ловлю в свои руки, даю опереться на грудь, пока ты держишься одной рукой за край раковины. Перехватив твою ладонь, отвожу ее в сторону и накрываю тебя своей. — Шш, дай я. Ты смотришь на меня через зеркало, кусаешь губы и прикрываешь веки. Я знаю, что тебе нужно. Я знаю, как ты хочешь. Я знаю все, что ты там воображаешь в своей голове. Шепчу тебе это на ухо, рассказываю, что с тобой сделаю завтра, и послезавтра, и на следующей неделе во вторник у нас дома на кухне. Та барная стойка давно не дает мне покоя. Ты, мой сладкий Ты, в моих руках просто млеешь. Стонешь тихо, скорее скулишь, толкаешься в мою ладонь, закинув руку, пытаешься впиться короткими ногтями в мою шею. Я ловлю твои шепоты своими губами, даю тебе выговориться и твой последний стон, самый долгий, остается на моем языке. Ты лежишь передо мной, прижимаясь спиной к моей груди, словно плюшевый. Я знаю, твои мышцы болят, так же как и мои, но сейчас нам обоим уже легче. Я глажу тебя по плечу, касаюсь смуглой кожи твоих запястий, целую в пахнущий сладким молоком загривок. — Кир, ты меня научишь готовить? — снова мурлыкаешь, засыпая. — Спи-спи. Научу, — обещаю, прощаясь мысленно с нашей кухней. — А печь? — А печь я сам нихрена не умею. — Зато жаришь хорошо, — с зевком отвечаешь ты. — Спи! Рано утром в дверь нашего номера кто-то тихо стучит. На часах еще нет и семи. Тихо встаю, стараясь тебя не разбудить, и открываю дверь, за которой оказывается вполне себе бодрый Денис. — Кирилл, можно тебя на минуту? — Да, — я выскальзываю в коридор, оставляя за собой маленькую щель. — Ты прости, что в номер не зову. Пусть еще поспит. — Так завтрак скоро. — Я знаю, но хотя бы десять минут подремлет. Денис кивает и поджимает губы, явно собираясь с мыслями. — У меня к тебе просьба. Ты только Марио ничего не говори. — Валяй, помогу, чем смогу. — Вы же хорошо с Мариком общаетесь. Ты не мог бы… — он снова заминается, и я просто даю ему время. — Ты это… присматривай за ним. Пожалуйста. Он же вообще без царя в голове, по которой ему вечно и попадает. Те часы, после матча с Ромой, когда я не мог ни до кого достучаться... — Дэн, я понял. Поверь, — киваю и улыбаюсь, пытаясь его подбодрить. — Договорились. — Спасибо, — мы пожимаем друг другу руки. — Хороший ты мужик, Кирилл. — Ты тоже. Я вчера твой поступок оценил. — Значит, квиты, — хмыкает Денис, явно вспоминая, как тянул тебя за руку. — А за тобой-то кто присмотрит там, Дэн? — спрашиваю, уже почти повернувшись к двери. Он вытаскивает из-под ворота футболки резной крест, улыбаясь. — Сам знаешь. — Пора вставать? — ты прячешь нос под одеялом, когда я сажусь обратно на постель. — Нет, поспи, — нырнув к тебе, целую за ухом. — Успеем. — Кир, спасибо тебе. — За что? — Просто за все.

***

Удар, и упав на плечо, ты лежишь маленьким котенком на этом чертовом поле, а я даже сделать ничего не могу. Жора трогает меня за локоть, успокаивая. Только пульс все равно стучит прямо в горле. Пожалуйста, только не снова. Искусственный газон и так тебя всего исчиркал. Еще в перерыве видел, что у тебя кожа срезана на коленке и на локте. Пятку содрал, теперь это… И когда ты, наконец, опускаешься на сиденье рядом со мной после замены, я смотрю на тебя и выдыхаю. — Жив? — Жив, Кирилл Анатольевич. Твоими молитвами.

***

Я очень люблю притворяться, что не знаю еще всех родинок на твоем теле, поэтому пока ты лежишь на животе у нас в спальне, я, нависнув сверху, медленно-медленно целую твою спину, ласкаю каждый сантиметр языком, слизывая медово-сливочный вкус с твоей кожи. Ты как разряд молнии, как удар по гитарным струнам. От тебя не знаешь чего ожидать. Ты центр шторма, то самое або офо, о котором так любят говорить в новостях. Ты словно древний свиток папируса, что мне доводится прочитать. Слышал, в поэзии ваших суфистов нет на самом деле ни женщин, ни вин. Там вроде бы все лишь о Боге. Возможно. Любя тебя, я, кажется, начинаю, кое-что понимать. На веках твоих — карта Мира, на щеках — тепло самого Солнца, а меж двух родинок наискосок оказалась Вселенная. Ты жмешься ко мне, ласкаешься, а на деле это меня, наконец, приняли и полюбили. За это и за все остальное да храни тебя Бог. Ну, а я подсоблю.