Das ist nicht richtig

POV Александр       Неужели это была она, спустя столько лет? Моя Катя так изменилась, казалось даже голос поменялся из-за лёгкого акцента, но мне было стыдно, что я её не сразу узнал. Она теперь такая маленькая, и казалась такой хрупкой, хотя это было вовсе не так, у неё был боевой характер. Если разозлится, то не просто пощечину даст, а сразу кулаком по лицу, а вторым в солнечное сплетение. И порой ей не хватает сил, но она будет добивать ногами, будет кусаться, будет бить с локтя, а с этими каблуками она казалась вовсе не такой, возможно, она была только опаснее. При нашей первой встрече я понял лишь одно, что совсем её не знаю.       Катя сказала, что у неё дома ничего нет, поэтому лучше пойти в ближайшее кафе или кофейню. По пути мы всё время рассматривали друг друга, изучали и ни слова не произносили. Время тяжко сказалось на нашем отношении друг к другу, но она моя сестра, похорошевшая сестра.       — Hallo Frau Schmidt, Sie können jetzt bestellen? (Здравствуйте, Фрау Шмидт, вы уже готовы заказать?) — с этими словами к нам подошёл официант. Я плохо разбирал немецкий, но понял, что он обратился к ней по имени, оказывается в маленьком городке все знают мою сестру, кроме меня.       — Ja, wir werden Kaffee trinken (Да, мы будем кофе) — ответила Катя ему, и он ушёл.       — Фрау Шмидт, значит? — спросил я у неё уже на русском. У моей Кати было теперь даже имя другое.       — Да, теперь я Катерина Шмидт. Надо было сменить документы. Тебе мать говорила, почему я так внезапно уехала?       — Она сказала, что у тебя были какие-то проблемы с законом, и что так будет лучше. Какая хоть статья?       — 228, — со стыдом ответила она, опустив свой взгляд, который ни разу до этого момента не сводился с меня.       — Наркотики?       Она мотнула головой.       — Ты же помнишь, что тогда поймали практически всех наркодилеров в городе?       — Это была ты? Ты их сдала? — она вновь мотнула головой. Я видел, как ей было тяжело говорить, но голос её ни разу не дрогнул. — Почему ты мне не сказала?       — Мне было стыдно, и до сих пор стыдно. Вы меня знали другую.       Это была правда, ни раньше, ни сейчас я не видел в ней человека, занимавшего чем-то противозаконным, особенно, когда наша мать коп. Я видел её каждое утро, уходящую в школу, в чёрной прямой юбке, белой блузке, капроновых колготках, туфельках с небольшим каблучком и с розовой помадой на губах. Только лишь потому что я был ребёнком, я не видел в ней ничего другого? Или видел? Не самые приятные моменты имеют свойство забываться, но вот теперь, казалось, всё всплывало на поверхность.       Тогда я хотел позвать её ужинать, дверь у неё обычно была заперта, но не в этот раз. Я хотел постучать, как заметил, что она была чуть приоткрыта. Я почему-то не стал заходить, а посмотрел внутрь через эту довольно крупную щель и увидел то, что, наверное, не должен был видеть. Я тогда был ребёнком и ничего толком не понял, но уже после это порой преследовало меня во снах. Сестра сидела на своей кровати и читала какую-то книгу, но вскоре её отбросила. Катя провела рукой по своему бедру и запустила руку между ног. Её грудь начала тихо вздыматься, а губы разомкнулись. Она расстегнула пуговицу на своих шортах, затем ширинку, и её рука вновь опустилась ниже живота. Её глаза закатились, появилось тяжёлое дыхание. Другой рукой она сжимала подушку за своей головой и продолжала жадно вдыхать воздух. Её ноги тёрлись об белую простынь, а сама она вся извивалась и изгибалась, казалось, её тонкая талия вот-вот сломается. Из её уст порой вырывались лёгкие стоны, но, как бы она не пыталась их сдерживать, я их прекрасно слышал и продолжал подглядывать за ней.       Я не знаю, почему я просто не ушёл или почему не прервал её. Только лишь потому что я был ребёнком? Или потому что мне понравилось видеть её такой, видеть её утопающей в наслаждении и возбуждении? Я боюсь отвечать на этот вопрос, потому что знаю ответ и не готов принять его. Это ведь неправильно, она моя сестра. Да и сейчас она совсем другая. Она была похожа теперь больше не на Катю Маркову, а на Катерину Шмидт. У неё был макияж на европейский манер, европейский стиль одежды, она даже говорила как-то по-европейски и вела себя также. Но даже сейчас я не мог себе признаться в том, что она действительно похорошела и стала нравиться мне только больше.       Эта красная помада на её губах просто сводила меня с ума, особенно, когда она улыбалась, но её подведённые глаза выделялись не меньше губ. Я не мог ей налюбоваться: её чёрной юбкой, в которых ноги казались ещё худее, её рубашкой с двумя расстёгнутыми пуговицами на ключицах, ей шикарным светлым пальто, ухоженными ногтями и аккуратной простой причёской. Если бы не ключицы, я бы и не замечал её излишнюю худобу, она была высокой и тоненькой, порой это выглядело даже болезненным.       Мы просидели и проболтали в кафе до самого вечера. Она вспомнила, как, когда мне было 8 лет, я упал с дерева и сломал ногу, сказала, что никогда так сильно за меня ещё не переживала, особенно, когда я закричал от боли. Тогда она быстро подскочила ко мне, сказала не шевелить ногой и растерялась, но только на мгновенье. Родителей, да и вообще любых взрослых, не было рядом, и она осторожно взяла меня на руки и донесла до машины родителей. Меня сразу же повезли в травмпункт, и Катя всё это время сидела рядом с лежащим мной и обнимала, прижимала мою маленькую голову к груди и гладила мои рыжие волосы.       Я, в отличие от сестры, вспоминал совсем не то, что нужно. Как-то раз летом мы гуляли в деревне и пошёл сильный ливень. Это было для нас неожиданно, нам даже спрятаться было некуда. Она вымокла вся до нитки, с её лица ручьями стекала вода, а футболка прилипла к телу и стала просвечивать её бра. После мы совсем сняли футболки, так как от них не было толка. Это были лишь мокрые тряпки, что забирали тепло наших тел.       Катя тепло приняла меня у себя в доме, он был не роскошный, но с двумя этажами и свободной спальней. Сегодня я спал крепко, но почему-то проснулся среди ночи и не мог вновь нормально уснуть. Я лежал в кровати и услышал звуки в Катиной комнате. Кажется, она тоже проснулась. Затем до меня стали доноситься её всхлипы, она плакала, сначала тихо, потом громче, но я не встал с постели, чтобы её успокоить. Если это был просто дурной сон, то её лучше не трогать, она сама всегда справлялась с истериками, или, по крайней мере, мне так всегда казалось.       Я думал, что этого больше не повториться, на утро она и виду не подала, но и следующую ночь она провела в слезах. В этот раз я всё же встал с постели и пошёл в её комнату. Она заметила, что я вошёл, но не придала этому значения и продолжила сидеть на кровати, закрыв лицо и рот руками, и плакала. Я не мог понять почему, и поэтому просто сел рядом и обнял её, поцеловав в лоб, и она слегка успокоилась. Не знаю, что тогда на меня нашло, но я хотел поцеловать не только её лоб, я хотел коснуться губами каждой частички её тела, каждого изгиба.       Я убрал волосы с её плеча и нежно поцеловал в щёку, спустился чуть ниже и коснулся её шеи. Она вытерла слёзы и посмотрела на меня. Всё её существо давало мне понять, что я совершаю ошибку, что это неправильно, но сама она не сопротивлялась и ничего делать не собиралась, не отталкивала, не просила прекратить. Она просто смотрела на меня и понимала, что так быть не должно, но кто мог нам запретить, если мы оба этого хотели.       Она резко потянулась ко мне и поцеловала меня в губы, они были такие мягкие, а во рту у неё было так приятно. Мы были два человека, у которых ничего не было кроме друг друга, мы были загнаны в угол своей похотью, и страсть между нами только усиливалась.       Я повалил ей на постель и полез под футболку, покрывая поцелуями её плоский живот. Когда я коснулся её груди, она вздрогнула, а от моих прикосновений на её талии и бёдрах она вся задрожала. Я снял с неё футболку, и она вся сжалась, пыталась неосознанно прикрыться руками, но я грубо убрал их. Запустив пальцы ей между ног, я вновь увидел то выражение лица, что преследовало меня с тех самых пор. Тяжело дыша, она указала мне на тумбочку, в верхнем ящике я нашёл упаковку презервативов.       Я осторожно снял с неё трусы, она боялась и сводила ноги, но не сопротивлялась. Я медленно вошёл в неё и почувствовал её обжигающее тепло. Я начал двигаться, и она застонала, заскулила. Она сжимала в руках простынь, ступнями впивалась в постель, а глаза закрывала от наслаждения. Она так тяжело дышала, что держала рот открытым, и эти губы манили меня, я хотел их коснуться, вновь почувствовать их нежность. Я опустился, и её руки вмиг обвили меня, а после она закинула и ноги. Я доводил её до пика и она кричала, но ей было приятно, она наслаждалась этим, а я наслаждался ею.       Я кончил и отстранился от неё. Она укуталась в одеяло и смотрела на меня. Когда я сел рядом, она провела рукой по моему торсу, остановилась чуть ниже живота и стала водить большим пальцем.       — Das ist nicht richtig. Du bist mein Bruder. Ich bin deine schwester (Это неправильно. Ты мой брат. Я твоя сестра), — её рука задрожала, и она убрала её от моего тела.       Тогда в глаза она мне так и не посмотрела. Мы оба винили себя, но могло ли было быть как-то по-другому? Мы повесили на себя этот грех, нам жить с этим дальше, и каждый раз вспоминать, что твоя сестра может одним лишь своим видом приводить тебя в возбуждение, а твой брат может дать тебе то наслаждение, которое ты не с кем больше не испытаешь.