Принц Даккар мертв

Следующие часы я помню плохо. Как всегда в минуты рвущего душу напряжения я словно разделился надвое – одна часть моего существа металась и безмолвно кричала от ужаса, другая механически выполняла все необходимое. Мы с Сайресом Смитом и Гедеоном Спилетом перенесли капитана в соседний кабинет и уложили на диван. Я снял с него шейный платок, расстегнул пуговицы на рубашке, срезал рукав, обнажая предплечье. Инженер принес ланцет, который я тут же прокалил в огне свечи, и подставил таз. Я перетянул плечо капитана жгутом и отворил кровь. В таз хлынула густая темная струя. Кто-то – кажется, Ишвари – подал платок, смоченный холодной водой, я положил его на лоб капитану. Тот хрипло и часто дышал, сжимая и разжимая кулаки, казалось, страшная весть, принесенная Ишвари, продолжает убивать его изнутри. – Мистер Смит, у вас есть лауданум? – спросил я. Тот отрицательно покачал головой. – У меня есть, – ответил Спилет и тут же ушел. В тазу набралось больше полпинты крови, когда зловещий темный румянец начал сходить с лица капитана и вены на лбу опали. Я перебинтовал ему локоть (кто принес бинт? Ишвари? Миссис Креббс? Не помню). Вернулся Спилет с пузырьком лауданума, накапал из него в стакан с водой. Я приподнял капитана за плечи, поднес стакан к его губам. – Выпейте, пожалуйста. Пожалуйста. Не сразу, но он все же разомкнул плотно сжатые губы и сделал несколько глотков. Потянулись минуты, похожие одна на другую. Я сидел с Немо, держа его за руку и считая пульс. Рука казалась бесчувственной. Глаза капитана были закрыты, но спал ли он, провалился в забытье или просто не хотел никого видеть, я не знал. Рядом на стуле сидела Ишвари – бледная и заплаканная. Мы молчали. Тикали часы. Иногда в комнату заходил кто-то еще, но скоро уходил, ни о чем не спрашивая. Когда свет в кабинете принял закатный оттенок, веки капитана затрепетали, и он медленно открыл глаза. Он смотрел на меня, не видя или не узнавая, а потом прошептал несколько слов на своем языке, в которых я узнал только имя Аджули, его жены. Ишвари тотчас поднялась со стула, и я уступил ей свое место. Она взяла капитана за руку и что-то ответила ему – и его пальцы дрогнули, сжимая ее ладонь. С кем он говорил в эти минуты? С дочерью – или с женой, умершей тринадцать лет назад? Я понял, что апоплексический удар – или лауданум – смешал для него реальность с воспоминаниями. Я не понимал ни слова, но невольно прислушивался к разговору. Мне показалось, что Немо о чем-то настойчиво просит или предостерегает. Ишвари отвечала тихо и ласково и даже улыбалась, но из глаз ее текли слезы. Потом она наклонилась, поцеловала отца в лоб и тотчас поднялась. Он протянул было к ней руку, чтобы удержать, но рука бессильно упала, а глаза закрылись. – Аджули, – прошептал он и вновь впал в забытье. Вскоре совсем стемнело, и я зажег лампу. Ишвари тихо плакала у окна. Я не знал, как ее утешить – и как справиться с ледяным ужасом в собственном сердце. Если капитан умрет, в какие бездны отправится его душа? Я думал о сати – страшном обычае, предписывающем индийским вдовам заживо сгорать на погребальном костре мужа, и мне казалось, что иногда легче войти в огонь, чтобы никогда не расставаться, чем еще долгие годы влачить существование, бессмысленное и пустое, как шкурка мотылька, высосанного пауком. *** Я пробыл с капитаном всю ночь и под утро задремал, сидя на стуле. Меня разбудил резкий скрип дивана. Я разлепил веки и увидел, что тьма вокруг сменилась густой предутренней синевой. Немо не спал, он смотрел на меня широко открытыми глазами, и взгляд его был полностью осмыслен. – Профессор Аронакс, – отчетливо произнес он. – Капитан, – ответил я, чувствуя невероятное облегчение и радость, которой боялся поверить. – Где Ишвари? – Наверное, спит. Я уговорил ее пойти прилечь, она очень устала. Как вы себя чувствуете? Голова не болит? Он провел ладонью по лбу, потом осторожно сел. Несколько раз сжал и разжал кулаки. Поднялся на ноги, но тут же пошатнулся и рухнул обратно на диван. Я было бросился к нему, но он отвел мою руку и все-таки медленно встал, а потом, пошатываясь, подошел к окну. – Уже почти рассвело. – Да, господин Даккар. – Не называйте меня так, – резко ответил он. – Принц Даккар мертв. Сердце мое сжалось. Могучий организм капитана пережил этот удар, но какие незаживающие раны останутся в его душе? – Раньше я думал, что принц Даккар умер в день, когда «Наутилус» ушел в первое плавание, – произнес Немо. – Но это случилось сегодня ночью, в огне, разожженном тринадцать лет назад. Как и мать, я был готов сжечь всех, кого люблю, в пламени войны. А ведь отец ждал от меня совсем другого. – Продолжить его реформы? – Вы и это знаете, профессор? – Немо с печальной улыбкой посмотрел на меня. – Франсуа рассказывал мне. – Да, господин д`Обиньи был среди тех, кого мой отец пригласил в Бандельканд строить дороги и мосты. Однако князь Дхавал смотрел дальше. Он хотел, чтобы среди нас выросли собственные ученые и инженеры, он хотел постепенно изменить весь наш уклад, перенять у европейцев лучшее, что у них было. – Прекрасная цель, достойная великого правителя, – тихо сказал я. – Я – никто, но у меня остался мой народ, – продолжил Немо. – И я сделаю то, о чем говорили господин д`Обиньи и мистер Смит. Я заставлю англичан провести реформы моего отца. Думаю, угроза полного уничтожения их флота сделает их достаточно сговорчивыми. – Особенно если вы продемонстрируете им свою торпеду, – улыбнулся я. – А если нет – то мне не жаль будет снова обагрить руки, – жестко сказал он. – Я – сын своей матери. КОНЕЦ