Ребенок Старейшины

Мысли о разгроме Старейшины Илин бьют по вискам в ночной тишине зала, будто старый колокол, пришедший в неистовство. Пламя свечей едва-едва трепещет от сквозняка, пока под сводом небольшой комнаты гуляют отзвуки чьего-то тихого голоса. Гонец перед ним весь в дорожной пыли, даже не успевший привести себя в порядок в сумасшедшей спешке – до того важной ему казалась новость, которую он преподносит сейчас своему Главе, слушающему, к досаде гонца, отстраненно и холодно. Взор его был задумчиво устремлен на соседнюю комнату, где, как знал каждый, ночевал солнечный ребенок из другого ордена. К великой досаде гонца, до ребенка порождения тьмы Главе Ордена Цзян никакого дела не было. - Это совершенно точно мальчик с горы Илин, о котором сообщали горожане! Его узнал продавец, у которого Вэй Ин покупал игрушки – один в один, тот самый пугливый мальчишка! – отчаянно пытался доказать гонец всю важность проделанной им сложной работы, но едва его голос стал на самую малость громче серые глаза мгновенно вспыхнули нехорошим огнем, осаждая наглеца. Гонцу ничего не оставалось кроме как замолкнуть, пока Глава Ордена хмуро и отстраненно разглядывал бумаги, будто впервые видел их перед собой. - И что с того? – спустя долгое время прорезал тишину слегка недовольный голос, - что с того, что у этого человека остался преемник? Будь он и в половину так же талантлив как тот, кто его воспитал – он всё равно вряд ли переживет первую же зиму. Растерзают собаки или лишит жизни совет заклинателей – какая, собственно говоря, разница? - Но… - начал было гонец, предпринимая последнюю попытку. Вновь, как это случалось и раньше, он осекся под тяжелым взглядом и стальным весом чужого слова: - Забудьте. И пришлось, несолоно хлебавши, откланяться, чувствуя крайнее, неудовлетворение и смятение от решений его Главы: сперва – посылать в неведомые дали на долгие месяцы на безрезультатные поиски того, что могло и не существовать, а получив информацию – воистину, чудо из чудес – ребенок Старейшины! – так пренебрежительно о ней забывать. Мысли гонца, уставшего с дороги, вертелись вокруг разговора весь путь от покоев Саньду Шэншоу до общей воинской комнатки – и никак не хотело укладываться в голове гонца то, что он потратил время впустую. «Раз уж такова воля Главы», - устало думал гонец, впервые за долгое время проваливаясь в сон в собственной кровати, пока на другом конце его пути, в небольшой и тихой комнатке с громким стуком легла на столешницу изящная кисть. Послышался шорох строгих клановых одеяний, отодвинулась бесшумно створка двери и безмолвная фигура загородила приглушенный свет, и темная тень упала на умиротворенно спящего ребенка. У ребенка не было родителей, у ребенка не было семьи – только он - Саньду Шэншоу - да еще один дядя, с которым они воспитывали малыша поочередно. Долгий и усталый взгляд, брошенный Цзян Чэном, остановился на маленькой детской ручке сжатой в кулачок в хватательном рефлексе – и внезапно нахлынувшие на Цзян Чэна воспоминания вызвали у него что-то, отдаленно напоминающее кривую усмешку. Дверь маленькой комнатки так же бесшумно закрылась, пока человек в нервной манере беззвучно барабанил пальцами по косяку двери. А наутро Глава Ордена Цзян уехал куда-то. Один.

***

На рыночной площади было оживленно, шумно, и человек в простых одеяниях ни у кого не вызывал ровно никакого интереса: мало ли, куда направляется этот горожанин, проталкиваясь сквозь праздную толпу зевак, шатающихся возле площади в ожидании начала торжества. Возбужденное ожидание представления народом волнами ходило от оборудованной площадки для выступлений до самых дальних уголков, вытаскивая на свет всех, от мала до велика, но путника это не интересовало – он проталкивался дальше, прочь от толпы, останавливая пронзительный и короткий взгляд лишь на детях. Дети. Абсолютно разные, причесанные и приведенные в порядок своими матерями, последние оборванцы и просто дети из бедных семей – они то и дело мешались под ногами, спутывали ему карты и заставляли нервно и тревожно вглядываться в каждое лицо, чтобы с раздражением понять: не он, не он, не он. По сведениям гонца, мальчишка всего раз вышел на оживленную улицу (по крайней мере, так уверял продавец), и след его с тех пор обрывался где-то на немногочисленных улочках города. Неизвестно было – жив ли он до сих пор, но Цзян Чэн лишь упрямо искал, не думая – праздник здорово облегчал поиски. Почти весь город сейчас стоял перед сценой в ожидании хлеба и зрелищ, но Цзян Чэн знал, что в этой толпе его искать не стоит, предпочитая освещенным улочкам старые и грязные подворотни, коих было бесчисленное множество. Скоро зима. Уже – вечер. Время утекало сквозь пальцы, пока его стопы без устали направлялись из одной части города к другой. По-хорошему, надо было бы оцепить город и прочесать переулки с помощью адептов, но этот план был заранее обречен на провал – пойди объясни людям, ч т о он там ищет. Разразится скандал, разразится буря, вспыхнет былая ненависть великих Орденов – нет, уж лучше все держать в тайне, пока это еще возможно. Да и мог ли он описать ребенка, мог ли использовать поисковой амулет на том, которого никто, кроме старого торговца, никогда не видел? Сложнее – только найти иглу в стоге сена, но Цзян Чэн идет по призрачному слабому следу с холодным спокойствием лучшей гончей. Все зависит от того, насколько правдивы слова гонца и торговца о пугливости ребенка, и в глубине души Цзян Чэн рассчитывает на это. Рассчитывает? Найти ребенка того, кто стал виновником смерти стольких людей? Кто разрушил, разобрал его на части по кирпичикам? Ваньиню едва удается взять себя в руки из-за мыслей, которые он старательно отгонял от себя всю дорогу. Не сейчас, когда столько уже сделано. Найти ребенка того, с кем он рос под одной крышей почти всю сознательную жизнь. Ребенка того, кто был ему роднее кровного брата? В Цзян Чэне кипит столько противоречий, что впору прямо на этом же месте разразиться усталой бранью, но делу этим не поможешь – мальчишка от этого не отыщется. Шелестит развеваемая холодным ветром простая ткань, и с каждой минутой на землю все быстрее опускается темнота, поглощая детали одинаковых, унылых пейзажей: здесь только грязь да холод – куда направиться? Впору отчаяться. Но он не сдается. …Удача взрывается разноцветным огнем магического фейерверка в небе, мгновением выхватывая из темноты маленький силуэт, на который падает тень человека в простом дорожном плаще с капюшоном. Слышится очередной взрыв позади Цзян Чэна, но он спокоен – он только этого и ждет, чтобы жадно вглядеться в того, кого он так долго искал. Мальчишка. Заплаканное и побелевшее лицо (неуловимо знакомое до боли, черт возьми, лицо!) худой до изнеможения – Цзян Чэн не удивился бы, если бы от голода ноги совсем не держали его. Очередная вспышка разноцветного света вырывает из груди ребенка сдавленный хрип, тихий писк – но Цзян Чэн продолжает неумолимо и жадно вглядываться в крохотную фигурку, забившуюся в угол: израненные ноги, рассеченный лоб, следы побоев на теле. Вспышка света. Ребенок не выдерживает и начинает навзрыд реветь, но Цзян Чэн не шелохнулся – наконец он видит чужие глаза. Несомненно, это отпрыск того, с кем он когда-то делил все невзгоды и счастье, потомок того, кто в конце концов погубил все, что было дорого Ордену Юнь Мэн Цзян. Мечутся, мечутся в нем мысли, берут за горло: под надрывный плач мальчишки он борется с собой на перепутье, пустым взглядом смотря куда-то сквозь – настало время выбора – действительно выбора, а не его видимости, как когда-то; выбора, который раз и навсегда поставит точку в его отношении к человеку, сломавшему его жизнь. - Не подходиииииииите! - всхлипывает в отчаянии мальчик, растирая грязь со слезами по лицу, и Цзян Чэн невольно вспоминает смутные рассказы Усяня о том, что было до пристани. Ребенок боится его до крупной дрожи, до истерики – и Цзян Чэн неожиданно сердится сам на себя. - Да чего ты ревешь в конце-то концов?! – сердито гаркает он на мальца, но тот начинает реветь настолько отчаянно, что у Вань Иня мгновенно сводит челюсть, будто он съел целиком лимон. - Я ЛЮ...ЛЮДЕЙ…БО...БОЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮЮСЬ! – в истерике заходится мальчик, и что-то в груди у Цзян Чэна щелкает тяжелым воспоминанием. Решение принято? Черным коршуном тень человека движется на мальчика, пока тот заливается слезами еще отчаяннее, почти визжа, но Цзян Вань Инь лишь садиться на корточки перед ребенком, и тихо-тихо, едва слышно произносит: - Успокойся. Сейчас же. Видимо, что-то было такое в его тоне, что мальчишка в ужасе замирает, дрожа и не издавая ни звука – и Цзян Чэн лишь устало думает о том, что отцу с Вэй У Сянем повезло – тот не был таким крикливым. - Я не сделаю тебе зла, - тяжело ворочает слова Цзян Чэн, сам не веря, что таки решился – и аккуратно протягивает руку, чтобы в неумелом, грубом жесте потрепать сына Старейшины по волосам – первый и последний раз. «Вэй У Сянь, твой ребенок умнее тебя», - неожиданно усмехается Цзян Чэн, холодно глядя на заплаканного, истощенного замарашку, смотрящего на него во все глаза – «Твой ребенок боится людей. То, чего ты так и не научился делать». Фейерверк взрывается оглушительно и звонко в последний раз, но мальчишка больше не боится зловещей и черной тени ч е л о в е к а – его гладит чужая ладонь, пусть и грубо, но все же – не последний, но п е р в ы й раз в его жизни.

***

Цзинь Лин пулей вылетает на пристань едва заслышав шум, который обычно поднимается в Ордене Лотоса когда Глава Ордена возвращается домой. - Дядя! –вырывается у него прежде, чем он видит воочию фигуру в фиолетовом, но едва он готовится принять серьезный и благовоспитанный вид, чтобы заслужить хотя бы взгляд неохочего до проявлений любви взрослого, как взгляд его спотыкается об маленькую фигурку, цепляющуюся за чужие одежды и в ужасе жмурящую глаза. Цзинь Лин разом теряется. – Дядя, это… - Ты хотел друга? – грозно вопрошает Цзян Чэн так, что оба мальчишки инстинктивно вжимают головы в плечи. Он выглядит уставшим, изнеможённым, сердитым, но дела не ждут – он и так целые сутки отсутствовал в Ордене. – Ну так я и привел тебе его! – раздраженно рычит Цзян Ваньинь, уже наслушавшийся детского плача за время их недолгой поездки. Под начинающуюся истерику и утешающее хлопотание служанок, Саньду Шэншоу грубо высвобождается из слабой хватки ребенка и натыкается по пути на гонца, поперхнувшегося воздухом при виде ребенка. На его немой вопрос Цзян Чэну хочется рявкнуть раздраженно «ДРУГА!», но он сдерживается, мрачной и грозной тенью скрываясь в своих покоях. Все на пристани Лотоса старательно делают вид, что верят в это оправдание, не задавая лишних вопросов, и Цзян Чэна это вполне устраивает, но он никак не может заставить поверить в эту нелепицу и себя.