От любви до ненависти один шаг

      Не меньше получаса я провёл в своей комнате, держа в руках записку. Слишком расплывчато это слово вечер. Могу ли я идти уже сейчас? Или всё-таки попозже? А надо ли мне вообще идти? Но что-то внутри подрывало меня пойти. Сам же решил, что нужно найти с ним общий язык, а тут ещё такой повод. Даже делать ничего не пришлось. И просидев на подоконнике ещё полчаса, качая ногами и наблюдая за затемнявшейся в свете грядущего заката землёй, я решил, что пора.       Не сильно хлопнув дверью, но так, чтобы было слышно, я направился к соседней двери — всего три шага. В тёплую тишину врезаются удары моих костяшек о твёрдое дерево. И почти в ту же секунду дверь открывается Рейхом, молчаливо приглашая зайти. Я прошёл сразу в середину комнаты огромными, но лёгкими шагами, не став мяться у двери.       Это была удивительная, но в то же время самая обычная спальня. Такое чувство, будто всё здесь подбиралось под один цвет. Серые занавески на огромном окне сливались с такими же серыми стенами. Перед оконцем стоял бесцветный стол с задвинутым за него бесцветным стулом. А на такой же кровати, бережно укутанной серыми покрывалами, сидел серый плюшевый щенок, стреляя своими серыми глазками в каждого входящего в это серое царство. И только один угол в этой комнате имел цвет. Рядом с дверью стоял огромный шкаф, такой же бесцветный, но с кучей разноцветных обложек, проживающих свою жизнь в этом сером плену. А напротив него чёрное, маленькое, но сверкающее пианино, зажатое между книжной клеткой и кроватью.       -Ну, и зачем ты меня позвал? — Немного грубо спрашиваю я, когда дверь в серый мирок захлопывается.       -Я хочу, чтобы ты послушал как я играю. — Отвечает всё такой же тихий, но ни капли не зажатый мальчишка. — Я хотел показать кому-нибудь свою игру, но папа очень занят в последнее время и я подумал, тебе будет интересно услышать. Что скажешь? — Сказать, что я был удивлён, значит не сказать ничего. Но отказываться я не собирался. Я не помнил, когда я в последний раз слышал пианино и слышал ли его вообще.       -Я не против. — Это было всё, что я ответил. А больше ничего и не нужно было. Немец распахнул блестящую чёрную пасть инструмента, освободив ряд бело-чёрных зубов, и тут же начал нежно, но с явственной силой перебирать его клавиши, заставляя петь натянутые в нём проволоки. И тут я понял. Эта комната вовсе не бесцветная. И не серая. Она пугающе чёрная, завернувшаяся в свой плетёный платок, не дающая выпутаться из этой пугающе скорбной музыки, заставляющая погрузиться в неё полностью и прочувствовать её всю. Я захлёбывался в этих чёрных невесомых звуках всё время, до тех пор пока руки немца не застыли над ехидно скалящейся пастью поющего карлика.       Через несколько секунд Рейх развернулся и посмотрел на меня, бесполезно пытающегося вдохнуть серый воздух снова серой комнаты. Я стоял так секунд пятнадцать, упорно стремящийся дышать, пока не произнёс несколько слов.       -Что ты играл? — Слетел с моих губ хрип.       -Это моё сочинение. — Ответил маленький немец. И больше я ничего не говорил. Всё было ясно по чёрной музыке, просочившейся в меня и осевшей где-то в лёгких.       -Не хочешь прогуляться по Берлину? — спросил тогда Рейх. Я не видел причин отказываться и просто кротко кивнул. В тот же миг он оказался у окна, раскрывая его и становясь худыми как палки ногами на подоконник. Я удивлённо посмотрел на него, всем видом вопрошая: «Что ты творишь?» На это немец лишь улыбнулся, разъясняя. — Мой отец хочет, чтобы в такое время я сидел дома и занимался. Так что выход у нас только один — в окно.       Я ухмыльнулся. Такого я ещё не делал. Пока я забирался на подоконник, Рейх уже спрыгнул со второго этажа, падая на мягкую землю. Я прыгнул следом, не очень удачно приземлившись, но я был доволен. Впервые я делаю что-то такое. Опасное и, в некотором роде, бессмысленное.       Следующий час мы петляли по улицам, поедая мороженое, добытое из ближайшего ларька, и наблюдая за солнцем, покидающим нас, сурово качающим своей светящейся головой, уговаривая возвращаться. Но об этом мы даже не думали. Играли на тёмных улицах, шутили и смеялись. И глаза немца просветлели, гроза в них прошла и уступила место светло-серым облакам, смеющимся и смешно дрожащим на детском лице.       Когда мы чуть отошли от улиц, петляя уже больше рядом с границей Берлина, Рейх схватил меня за руку с невиданной силой и потащил меня ещё дальше от города, щебеча что-то про «любимое место». А я и не сопротивлялся. Мне было интересно узнать любимое место этого мальчишки со скорбной музыкой.       Через несколько минут ходьбы мы были у полуразваленного забора, за которым тянулся серый забытый парк. «И это его любимое место?» — подумал я. Но ничего не сказал, боясь ранить его чувства. Мы шли всё дальше, сквозь побитые лавочки, давно простившиеся с жизнью фонари и тонкие, хлипкие деревца, пока не наткнулись на самое сердце этого заброшенного место — огромное дерево, взлетавшее в высоту на многие и многие метры, царапающее облака и сердито раскинувшие свои ветви вокруг себя, не желая никого подпускать. А рядом с ним пруд. Воды в нём было не больше, чем по колено, было видно, что он сильно обмелел за последние годы. Но зато какая это была вода! Кристально чистая, такая, что сквозь неё можно было рассмотреть каждый камушек, каждую песчинку на дне.       Я подошёл ближе к высокому деревянному громиле и начал обходить его с правой стороны, водя тыльной стороной ладони по твёрдой, царапающей коре, пока моя ладонь не провалилась в зарубку. Я присмотрелся. Зарубка была не единственная, сотни их расползлось по могучему великану как вереница глубоких шрамов.       -Эй, подойди сюда! — окликнул я Рейха, полоскавшего руки в свежей ночной воде. Лёгкие шажки тут же принесли его к шрамам великана. — Что это такое? — спросил я, поглаживая выбоину в дереве.       -Это мои плохие воспоминания — ответил маленький немец.       -То есть? — не понял я. Слова казались бессвязным бредом, лившимся изо рта мальчишки.       -В школе меня часто обзывают, называют псиной из-за клыков, и, в целом, не очень любят, — начал Рейх. А я подумал: «Школа? Разве мы можем ходить в школу?» Это казалось сущей бессмыслицей, бездумной дикостью. — Я говорил об этом папе, но он говорит, я всё равно должен туда ходить, учиться общаться с людьми, договариваться с ними, а то «Какой же из тебя выйдет правитель?» — Тут он начал пародировать голос ГИ. Но, как и должно было быть, у него ничего не вышло. — И когда меня обижают, бьют или обзывают, я прибегаю сюда и делаю эти зарубки. — Я ещё раз кинул взгляд на негодующего великана, поражаясь количеству шрамов. А потом опустил глаза на Рейха. Глаза — опять сердитые тучи и, кажется, вот-вот разразится гроза, а маленькие капли солёного дождя уже упали с тёмных облаков.       Не знаю, что тогда мной двигало, но в тот момент я притянул его к себе и гладил, гладил по спине, пока он что-то подробнее рассказывал про издевательства, рвущимся как перетянутые нитки голосом. Я не знаю сколько мы так простояли. Время, казалось, застыло. Или наоборот, бежало с немыслимой скоростью? Кто сейчас разберёт? Но всё прервал крик у меня за спиной, резко сжавшая около лопаток мою рубашку рука немца и группа из трёх мальчишек, быстро приближавшихся к нам, хохочущим и ухмыляющимся в темноте, предвкушавших сладкий вкус издевательств и возвышения над слабыми. Я не видел их, но уже чувствовал, что попали мы в огромную переделку, и не факт, что со счастливым концом.