family

Голые стены, рулоны обоев, раскиданные по дому шурупы и гвозди, банки краски с засохшими в них кисточками. — Юнги, ну держи же, — Чонгук почти срывается на грубый, матерный крик, когда верхняя часть куска обоев начинает падать им на головы. — Тебе надо было держать, а не мне, — Юнги в ответ не кричит, но агрессию, что накопилась за время ремонта проявляет пассивно. — Ты же, елки-палки, выше! Они жутко уставшие, потому что полдня пытались поклеить эти чертовы обои, но прогресс минимален, а в копилке уже две ссоры и три куска испорченных обоев, испачканный в краске пол и диван и очень много криков. Дом буквально пропитан ацетоном, краской и напряжением, от которого вот-вот выбьет все пробки. — Можно мне помочь вам? — Минсок, замазюкав джинсовый комбинезон, кофту и даже носки краской, вытирает лицо рукавом кофты и оставляет след синей краски на щеке. Он видит это печальное положение, чувствует гнетущую атмосферу похлеще взрослых и искренне хочет, чтобы все вернулось на круги своя. Юнги машинально поворачивается, чтобы посмотреть на сына, а и так державшийся на эфемерной надежде пласт обоев падает и все смещается, обнуляя полчаса их работы в доли секунды. Чонгук закипает, краснея на глазах, как в мультиках, закусывает губы, чтобы не сказать что-то лишнее и срывает наполовину криво поклеенные обои. — Солнышко, мы и сами не знаем, как это правильно делать, — Юнги, чувствующий свою вину перед Чонгуком и его не самый довольный взгляд, но так сильно старается не огорчать Минсока. — Ты покрасил табуреточку? — они дали ему не очень сложное, но увлекательное задание, чтобы он тоже чувствовал себя причастным к тому, чем они занимаются, и Минсоку это дело понравилось. — Да! — он гордо кивает и показывает на свою детскую табуретку, неаккуратно, но все же покрашенную в синий. А под табуреткой небольшая лужа синей краски, которую им придется отмывать, потому что они ничего не подстелили под нее. Юнги улыбается, но так вымученно, что Минсок не улыбается в ответ, как делает обычно. — Может, вы с папой отдохнете? — тихо, осторожно спрашивает Минсок, глядя на то, как Чонгук, от которого веет грозой, молчаливо замешивает еще одну партию клея. — Чонгукки, — Юнги проводит ладонью по плечу Чонгука, в слабой попытке успокоить. Никому не хочется ругаться, это отнимает много сил, а у них и так их почти не осталось. — Давай доделаем эту стену и отдохнем, — как обиженный подросток бубнит Чонгук. Его тоже можно понять, физическая усталость не прибавляет положительных эмоций. Но и портить настроение своей семье он не хочет, так постоянно делал его отец. — Сделаешь нам сэндвичи, Минсокки? Минсок недавно научился делать сэндвичи и каждый раз делает это с таким энтузиазмом и удовольствием, что хочется дать ему возможность делать их хоть тысячу раз за день. Минсок крайне оживленно кивает, прямо как Чонгук, и убегает на кухню вприпрыжку, напевая надоедливую песню из какого-то мультика, немного разряжая обстановку и заставляя родителей устало, но все же смеяться. — Ну что, попытка номер какая-то? — Юнги встает с пола и разминается, как штангист перед соревнованием, смеша Чонгука нелепыми движениями. — Let’s get it, — Чонгук немного оживляется и говорит с улыбкой. — Теперь я держу, а ты клеишь. По такой схеме дело идет чуточку быстрее и, кажется, даже получается ровно. Они смотрят на приклеенный пласт, как на картину в галерее. И почему так сразу не могло получиться? Они дают друг другу пять, словно давно слаженная команда, хотя еще пятнадцать минут назад чуть не развелись из-за этого. Чонгук снова начинает вести себя, как мороженое из радуги — непринужденно и весело, запрыгивая на спину Юнги, пока с кухни не слышится шум, на которой они, естественно, почти бегут. Минсок не разбил тарелку или кружку и, к счастью, не поранился. Но на столе стояла рамка с его рисунком, а теперь она лежит на полу в осколках, а в руках жутко растерянного Минсока рисунок, на котором остались следы синей краски с его пальцев. В глазах блестят слезы, он ведь так старался над этим рисунком, его даже в школе похвалили. — Р-рисунок, — Минсок смотрит на следы от собственных пальцев, потом на родителей, которые понимают, что сейчас будет и начинает плакать. — М-мой рисунок. Чонгук заботливо берет его на руки и усаживает на колени, прижимая к себе и целуя в макушку, давая выплакаться и запачкать одежду идиотской краской. Минсок не бьется в истерике, но плачет так горько, уткнувшись лбом в грудь Чонгука и сминая рисунок в ладошке, что самому становится сложно не зарыдать вместе с этим невинным ребенком. — Ты нарисуешь еще столько красивых рисунков, малыш, — Юнги садится рядом и ласково убирает прилипшие волосы с его лба. Конечно, это трагедия для Минсока сейчас, ее нужно пережить, но так не хочется, чтобы ему было из-за этого плохо. — Кучу картин, может даже на холстах, больших таких, представляешь? Минсок оглядывается с заинтересованностью, но все еще икая от плача. Юнги начинает рассказывать что-то про то, как и из чего делают холсты и краски, и даже про какого-то художника начинает рассказывать, увлекая своим рассказом не только Минсока, но и Чонгука, приоткрывшего рот от удивления и восхищения Юнги и его начитанности. — И я смогу прям на таких штуках рисовать, пап? — Минсок спрыгивает с колен Чонгука и начинает эмоционально размахивать руками, совсем забывая про трагедию со своим испорченным рисунком. — Да, Минсокки, — Юнги треплет его за розовые, вдохновленно улыбающиеся щеки и с облегчением вздыхает. — А теперь давай помоем ручки и сделаем нам сэндвичи. — Я сам! — Минсок засучивает рукава по самые плечи и тщательно моет руки. Они дают ему делать что-то самому, когда он так рвется, потому что не понаслышке знают, что во взрослом возрасте учиться самостоятельности будет в тысячи раз сложнее. — Почему ничего не получается? — краска отмывается плохо, поэтому они с Чонгуком идут в комнату за ацетоном, чтобы оттереть въедливую краску, а потом Юнги дает Минсоку его любимый крем для рук, пахнущий вишневым пирогом. Минсок делает им сэндвичи, неразборчиво напевая что-то, невольно подражая тому, как это обычно делает Юнги, умиляя родителей до глубины души. Чонгук хихикает в плечо Юнги, облокачиваясь на него, а Юнги глупо улыбается и прячется в волосах Чонгука, мягонько целуя его за ухом и улыбаясь еще больше, когда Чонгук вздрагивает и отчего-то краснеет. — Обед готов! — Минсок справляется быстро и кладет на стол тарелки с сэндвичами, как гордый своим блюдом шеф-повар. — Так вкусно, солнышко, — Чонгук жует с аппетитом и говорит без капли притворства. Может, он очень голодный и уставший, но ему действительно нравится. Минсок принимает похвалу, робко отвечая «спасибо» и довольно улыбаясь. — Хочешь, я завтра покажу тебе, как готовить яичницу? — Юнги подмигивает Минсоку, который от возбуждения таким предложением даже бросает свой бутерброд и встает со стула. К плите его раньше не подпускали. — Конечно, папа! — Минсок, кажется, даже подпрыгивает, не может усидеть на месте и начинает пританцовывать. — Ты так здорово придумал, — Чонгук шепчет Юнги, пока Минсок кружится по кухне, как юла. — Каждый раз восхищаюсь тобой, Юнги. Юнги смущается точь-в-точь как Минсок, и Чонгука непроизвольно от этого накрывает столько эмоций. И у Чонгука, и у Юнги были не самые здоровые отношения в семье. Они прошли через то, чего никогда не допустят в их доме: крики, унижения и даже побои. Слишком они ценят то, что имеют: любящего человека рядом и их маленького, искрящего такой чистой радостью ребенка. Впереди Юнги и Чонгуку предстоит еще одна стена поклейки обоев, мытье комнаты от краски, сборка мебели и многое другое, приносящее не очень много удовольствия. Но у них есть Минсок, который им с искренним желанием поможет: будет держать шурупы или нетяжелые инструменты, приносить попить, невольно разряжать обстановку своими детскими, невинными вопросами и смехом. А вот уже в такой обстановке даже ремонт будет в радость.