Чистый холст

Учебная мастерская, сумрак раннего утра, высокие арки окон, через которые солнце заливает ее полностью в полдень. Фимка любил это время, а еще поздний вечер, практически ночь. Когда можно было побыть один на один со своими летящими по бесконечному потоку наплывающими образами и мыслями для того, чтобы чуть позже выплеснуть их на белоснежное полотно, очистив тем самым разум и сердце. Найти образ для него никогда не составляло труда, как говорится, была бы озвучена тема. Небольшой мозговой штурм или в крайнем случае интуитивное наложение красок, что, сливаясь друг с другом, давали необходимые образы для нового толчка. Дабы вдруг его осенило, что вот оно! И тогда зародившееся там, глубоко, воплотить в реальность оказывалось только делом времени и приложением необходимого мастерства. Все было знакомо до безобразия и понятно, но, к сожалению, сегодня так просто не писалось. “Свободная тема” — для одних студентов их художественного отделения звучала как манна небесная, для других, как он, оказалась настоящим бичом. Фимка, тяжело вздохнув, нацепил наушники. Нужна соответствующая музыка… Лучше что-то ненавязчивое или, наоборот, забойная смесь. Он перебирал в своем плеере то одно, то другое. Но, увы, ничего пока не торкало, не цепляло и не подходило. Время тягуче переливалось через край в никуда. Полотно оставалось нарочито белым, словно бельмо, выглянувшее из другой реалии параллельного мира. Наконец что-то начало проклевываться: палитра, смешение цветов, оттенков… текстура… Он любил акриловые краски, а еще акварель, но сегодня почему-то захотелось попробовать маслом. Запах растворителя, м-м-м… То, что он смешал на палитре, пробуя и экспериментируя, встрепенуло, и его понесло, опрокидывая туда, где существовал только он и полотно будущей картины. Широкие мазки по холсту, и вот он уже не девственен, уже не столь болезненно-белый и вычурный своей грунтовой поверхностью. Фима как любил новый старт следующей картины, так и всегда относился к нему с небольшой неприязнью. Вдруг что-то пойдет не так. Конечно, переписать поверху не проблема, но настроение, идея и то неуловимое, за что его обожали одни педагоги и открыто ненавидели другие, обзывая выскочкой и рискованным экспериментатором — просто исчезнет. Он водил стеком, размазывая или, скорее, вылепливая какой-то непонятный пока еще не до конца проявившийся образ. Руки, их четкие движения, проявляющаяся словно из небытия работа. Музыка заводила, тянула вдаль, сменялись, смешивались саундтреки. Фима, оторвавшись от реальности, просто творил, словно летел в собственном, только ему подвластном мире. Еще, еще, еще. Как удары сердечного ритма. О да, вот так, а если добавить сюда и немного изменить здесь… Он уже ничего не видел, кроме буйства проявляющихся с той стороны запределья эмоций и ломаных линий. И здесь немного, и там не забыть… Это чувствовалось сродни сексу на пике растянувшегося до невозможности оргазма. Совсем чуть-чуть, и кульминация выплеснется наружу, накрепко запечатлевшись на холсте. Фима даже не удивился своему возбуждению, он поймал нужную волну, и-и-и… почувствовал, что сейчас и здесь уже, увы, не один. Всплытие в реальность оказалось болезненным, Фимка безжалостно сдернул наушники и резко обернулся через худое плечо. — Всегда удивлялся твоей ебнутой концентрации. — Верткий Валька торчал на высоком крутящемся стуле и, раскачивая его, неотрывно вглядывался в полотно. — Тебе-то чего не спится? Вроде как каникулы. — Фима недовольно отложил стек. — Да вот, пришел к тебе в общагу, а мне сказали, что ты тут. Решил поучаствовать в выставке? Что, Колонок надоумил? И чего ты нашел этакого в натурале, и на кой он тебе вообще сдался? Фимка с сожалением чистил стеки, обтирая их тряпкой, смоченной в растворителе. После раздраженно поднялся, снимая пестрый от краски фартук, и, подойдя к фрамуге, открыв ее, закурил. М-да, сегодня он даже до кистей не дошел, принесла же нелегкая его закадычного друга. Смолить в учебных комнатах строго воспрещалось, но все забивали на желания администрации, тем более на каникулах никто не будет столь рьяно следить, так что произвольная банка из-под чьей-то выброшенной пепси была уже наполовину забита разномастными бычками. Частично Фимкиными, частично чужими, хранящими на себе отпечатки зубов и губ чокнутых творческих личностей, которым не сиделось спокойно даже во время летних каникул. Да и потом Колонок лично распорядился давать Фимке ключи, перед этим соблазнив его на участие в конкурсе для прохождения на одну из престижнейших выставок за рубежом. Валька примостился рядом прямо на подоконнике. Пленэр уже прошел, большинство иногородних ближе к августу разъехались по домам и родственникам. Фимка меж тем перебирал в голове свои же эскизы, мысленно посыпая эту чертову "свободную тему" отборным матом. Эх, может взять за основу что-нибудь из них? Воспоминания мелькали перед глазами: июль, жара, грозы. Они с Колонком стоят под крышей подвернувшегося сарая. Тогда они выбрались всей группой на завод, где разводили скакунов, для того чтобы рисовать лошадей. Колонок Сашка, вернее, Александр Петрович, молодой, недавно выпустившийся педагог, только отслуживший. От него было столько энергии, а то, как промокшая футболка облепляла его прокачанное сексуальное тело… Черт, Фимка тогда смотрел на него тупыми глазами, полными любви, что… Но мысль потерялась. Валька его снова отвлек, стрельнув сигарету, и, прикуривая от его, заставил Фимку ответно затянуться. — Есть же зажигалка, — недовольство и раздражение сквозило в словах. — Дурак ты, Фимка, поцелуй Колонка ничего не значит, поверь мне. — Ты нас видел тогда? — Фимка неприятно вздрогнул. — Ага, пошел искать тебя и… вляпался. Не переживай, он точно не заметил. А болтать о таком я, сам знаешь, не буду. — Валька полностью взгромоздился поджарой задницей на широкий, отполированный бесконечными штанами студентов подоконник, при этом раскачивая перед носом друга броскими ярко-красными кроссовками. Небольшого роста, прогонистый, вихрастый. Фима кивнул, отворачиваясь и вновь проваливаясь туда, в ушедшее лето теплого дождя. Веселый взгляд Колонка, какие-то ненужные слова, осознание и… Александр шагнул к нему сам, первый. Огладил покрытые гусиной кожей худые Фимкины руки и, чуть потянув на себя, поцеловал. Слов не последовало, как и извинений. Просто жадный поцелуй, запоздалый ответ Фимы, то, как он потянулся к нему ответно, раскрываясь и запуская чужой язык в свой рот, кружение головы. А еще небеса, что скрыли их стеной падающей воды. Прохладный воздух, обжигающий легкие озоном. Хреново, видно, скрыли, коль Валька выпал на него, и хорошо, что именно он, а никто другой, тем более девки. — Если девицы про вас узнают, могут сделать пакость именно тебе, а не ему, — предупредил со знанием дела Валька. — Колонок многим нравится: молодой, перспективный, неженатый. — Кроме того поцелуя, ничего не было. Он просто отстранился, а после, рассмеявшись, шагнул прямо под струи воды. И… ушел, — вышло куда ворчливее, чем планировал Фимка, голос даже сейчас не слушался, и это лишь от пустых воспоминаний. — Катька с Леной стали паниковать, заголосили, да и другие всполошились: куда делся их любимый педагог, вот он и рванул к ним. — Валька погасил бычок, закурил другую сигарету уже при помощи зажигалки. — Фу, первый вариант мне больше нравится, как затяжной поцелуй, так романтично. То, как звали Александра их дамы, Фима еле слышал, уши во время поцелуя заложило ватой, сердце бухало, а из штанов выпирал каменный стояк. Стыдоба, он так выдал себя перед Колонком, словно разделся, да куда там, с мясом вывернулся наружу. А тот просто поржал и свалил в ливень, чертов мастер неожиданности и оригинальщик подката. — Ты же приперся ко мне не из-за Колонка? — Фима стряхнул пепел с тлеющей сигареты. М-да, он больше их держал в последнее время, зажимая в чуть узловатых пальцах, нежели курил. — А ты догадлив. Знаешь, мне кажется, я нашел кого-то очень даже интересного. Во всяком случае, он меня заинтересовал не меньше, чем ты. Фима скривился, с Валькой они встречались на первом курсе, роман был оглушительно-ярким, обжигающим, в бешеном ритме там-тамов. Но, к сожалению, в том же ритме быстро и отгорел, осталась крепкая дружба, чувство плеча и иногда по пьяни перепих без особых обязательств. Было удобно то, что оба в постели оказались универсалами. Так что роли обычно разбирались в связи с пожеланиями и наболевшими на тот момент нуждами. — М-м-м… как сошлись? Это было не первый раз, когда Валька цеплял левых мужиков на свой верткий расписной хвост. — Через форум. — Ты ебанатор. — Фимка глянул на задумчивого Вальку так, словно хотел прибить. — Соображаешь, что делаешь? А если бы маньяк какой или подстава? — Я не дурак, воробей. — Ты гребаный искатель приключений на свой распрекрасный зад, крыс. Они как-то напились до усрачки и поперли делать тату. А еще споили мастера, что после им набил такое по их же пьяным эскизам, что без слез не взглянешь. Орел, что заказал Фимка, выглядел на его лопатке именно взъерошенным воробьем. А бобр у Вальки на плече вылитым общипанным крысом. В общем-то, их роман частично повял и вырулил в сторону дружбы именно из-за разности взглядов на жизнь. Валька горел, творил и летел только тогда, когда вокруг него тусила куча народа и он купался в вале новых впечатлений. Фимка же, наоборот, не знал, куда девать собственный разрастающийся в бесконечность внутренний мир. По большому счету, ему не было дела до чужих, свой бы иметь силы переварить и слить из головы, дабы просто выжить и не сойти элементарно с ума. Два противоречия практически во всем, когда столкнулись — зажгли на пару так, что держись, это было сродни сверхновой. Но одному стало мало Фимкиного пламени, а второй… поглощенный своим, сразу не заметил того, что Валька опять вошел в режим активного поиска. Нет, Фимка не был дураком, то, что Валька встречался параллельно с другими, даже когда у них крутился на повышенной скорости роман, прекрасно знал. Но предложение сообразить на троих не поддержал, просто не оценил. Его все устраивало, да и секса было по самые закрома, чем его щедро одаривал любвеобильный Валька. — Вообще-то я бобр! И все под контролем. — Валька уже танцевал на подхваченной волне и, как заядлый серфер, не прокатившись до конца, не собирался с нее слезать. — Мы даже уже несколько раз встречались в баре. Классный мужик, из нашей братии, свой небольшой бизнес, дизайнер. И имя такое, м-м-м, Клим. Круто, правда? "Дизайнер". Вот кого больше всего не любил Фимка, так именно их, хотя прекрасно знал, если захочет серьезно зарабатывать, именно такая стезя ждет его в светлом будущем. — Решил уже найти себе место для будущей работы? — закинул он первый крючок. — И как ты догадался, не знаю, как в далеком светлом будущем, но мы договорились попробовать сделать совместный проект дизайна нового кафе. С меня идеи, наброски, возможно роспись по стенам, с него вся бухгалтерия, материалы, заказчик и прочие изыски исполнения. — Смотри, чтобы не надул. Расценки знаешь? — А то! — Валька затянулся, а после шальными глазами заглянул в Фимкины. — Слушай, пойдем ко мне, мать в командировке, дед уехал с друганами на рыбалку. Фимка приподнял удивленно бровь. Чтобы у Вальки не было с кем спустить, кроме него, пар? Да быть того не может, он чистосердечно считал, что Валькин гарем мужиков точно никогда не поредеет, даже если потухнет солнце. Притягательный, яркий, ехидный, далеко не дурак. Такого пропустить мимо грешно. А значит, было одно, отчего член тут же налился в штанах, ему предлагали быть сегодня сверху, правда пока не объясняя, с чем связано и почему. *** Тряслись в автобусе долго. Как знал Фима, там, где жил Валька со своими поредевшими родными, был раньше научный поселок при аграрном институте. Город разросся, большая часть полей отошла под новые микрорайоны и под застройку коттеджей, и во всем этом новье прямо посередке теперь не к месту торчали старые панельные многоэтажки и несколько хрущевок с зажатым живописным парком. Хорошо хоть деревья не вырубили, директор местной школы не дал, грудью лег, подорвав свое и так расшатанное здоровье. Но зато парк и рядом с ним обширное футбольное поле, что прилегало к школе, не достались жадным городским чиновникам. — Как сестра? — Ну, иногда приезжает с малявками и выносит мозги как мне, так и матери. Деда она всегда боялась до усрачки. Так что, это только и спасает. Валька, когда его старшая сестра Наталья вышла замуж, напился в дрова. Все же разница у них была всего в четыре года, так что в детстве получал он от нее люлей даже больше, чем от той же мамки в сумме с дедом. — А отец что? — Фимка говорил осторожно по этой теме и редко, хотя и понимал, что Валентину хотя бы изредка, но нужно иногда вскрывать сей нарыв, дабы выпустить нагноившееся. — Ну… пишет иногда… мне. Спрашивает, как мама или Наталья. Она хоть и не его дочь, но он ее любил не меньше, чем меня. А так… все по-старому: работа, дочери от второй жены, бытовуха. Фима не спрашивал, почему родители Вальки разбежались, к слову, не приходилось, но то, что Валентин скучает по отцу, было видно невооруженным взглядом. А еще он вспоминал их давний разговор, Фимка до сих пор не знал, как сказать своим, что жена ему как бы не светит. Это сейчас он в отрыве от них и далеко, но что будет потом, когда пройдет его еще два года учебы? Мать… отец, брат. Почему-то реакции последнего он боялся больше, чем даже отца. А еще тихий вопрос в прошлом к Вальке: “А он знает, что ты?..” и его не менее тихий ответ: “Да”. Дальше ковыряться Фимка не стал, коль пишет, значит, хотя бы принял как данность, хотя вряд ли отреагировал столь радужно или согласился с выбором своего единственного сына. Но об этом Валька не распространялся, а Фимка старался не рыть. Вообще Валькина семья порой Фиму поражала. Мать Галина вначале, как застала их целующимися на кухне, чуть обоих не прибила, после прочитала вагон нотаций, что они совсем охренели и ебанулись, причем оба. Затем влетело Вальке за его любвеобильный характер, и вот тогда Фимка узнал, что далеко не первый и не последний, а где-то посередке и в процессе. После пропила мозгов они ели голубцы на пару под грозным взглядом деда Васи, краснея усиленно отодранными ушами. Галина хотя и была грозной женщиной, но отходчивой, а дед, едко и с издевкой обзывающий их извращенцами и порой даже гомосятиной, в душу особо не лез. Фимка в тот вечер не утерпел и выспросил у Вальки, как он вообще смог так настропалить своих предков? Ответ его не порадовал: “Как-как! Выпалил в лоб, а после того как дед отстегал ремнем по заднице и спине, в общем, куда пришлось, под крики матери — не смей, отец, убьешь… еще и доказывать пытался, ну, что не могу с бабами. Пробовал, и не раз. И что? Не втыкает, в общем, облом и полный провал”. Фимка прикинул сию бредовую ситуацию на собственную семью, аж сжался. Отец и брат его не просто выпорют. Да они его ж заживо закопают где-нибудь за городом, а после матери скажут, что так и было. Старый автобус уже подъезжал к нужной остановке, поскрипывая и постанывая рессорами на подъемах. Как вышли, Валька в продуктовый завернул, попросил Фимку постоять на улице, а выпав оттуда с парой бутылок вина, брякающих в пакете, кивнул в сторону обшарпанных высоток. Мог бы и не кивать, Фимка дорогу знал и хаживал сюда в прошлом с завидным постоянством. — Мать тебя любит, — выдал Валька, задумчиво вручая ему вино и доставая связку ключей. Брелок сверкнул в тусклом свете окна — сплетенные две змеи — эту якобы серебряную безделушку когда-то ему подарил сам Фимка. — Ага, когда кормит, так глазами и прошивает, аж кусок в горло не лезет. — Поверь мне, что да. Ты у меня за два года самый что ни на есть постоянный. О других она только слышала, а некоторых видела лишь издалека и не более чем один раз. — Ты еще расскажи о любви ко мне деда Васи. — Фимка сунул нос в пакет, вино было хоть и простеньким, но такое он любил, главное, что сухое. Вообще Валентин предпочитал больше пиво, но зная, что Фимка его пьет раз в пятилетку только разве за развеселую компанию и под соленую рыбу, выбрал именно под его вкус. Это было приятно, что помнят и даже, возможно, по-своему любят. — Ну, не прибил же, — задорно рассмеявшись, Валька раскрыл перед Фимкой пригласительно дверь и, когда тот прошагал вперед, тут же закрыл ее на все замки, какие только можно, словно отрезая их в мире на двоих от всего другого человечества. Целоваться стали прямо на пороге, Фиме только позволили поставить бутылки на тумбочку в прихожей, жадно влипая гибким и отзывчивым телом. Валька, словно шалава, распалялся быстро, буквально горел, заставляя полыхать ответно своего друга-любовника. И ему отвечали не менее открыто, честно и страстно. Один наступал, второй открывался, а когда от него зазывно отодвигались, тянулся следом. — М-м-м, я в ванную, а ты налей нам вина. Очумелого, распаленного жадностью тел Фимку властно отодвинули и, торжественно вручив бутылки, подтолкнули к гостиной. Где они тут только не трахались, когда выпадала возможность побыть вдвоем. Валька умудрился отдаться Фиме даже на подоконнике с распахнутыми настежь фрамугами. Хорошо, что первый этаж утопал по самые потолки в зарослях пышной сирени и жасмина, пряный запах которого Фимке запомнился на всю его жизнь, а еще извивающееся на его члене гибкое, чуть смугловатое тело охренительного любовника. То, что окна квартиры Вальки выходили в парк, было очень даже кстати, и зажигать летом, особенно на лоджии, нравилось обоим. Но сегодня, оглядев по-хозяйски пространство, Фима выбрал диван, тем более бокалы уже тут стояли рядом с фруктами, нарезанной колбасой и упаковкой влажных салфеток. Значит, Валька изначально все запланировал, прекрасно зная, что Фимка ему не откажет, да и кто бы смог? Тем более перерыв в сексе у Фимки был чумовым, чуть ли не с прошлой весны. Он расстегнул ремень, вжикнул молнией, раскрывая ширинку. Было слышно, как Валька спускает пару раз воду в унитаз, а после плещется. Звуки завораживали, распаляли в предвкушении, подкидывая пошлые картины из прошлого. Фимка пару раз заставил весь процесс приготовления сделать перед его глазами. Валька это сожрал, полыхая ушами, а после оторвался, тогда уже через пару дней Фимка при нем делал себе клизму, а после, краснея скулами, торчал на толчке. Штопор прилагался, откупорить бутылку и разлить по бокалам было минутным делом. Когда он обернулся, чувствуя голодный прошивающий взгляд, Валька стоял, прислонившись влажным плечом к косяку, только в одном полотенце. Этот поворот шеи, линии рук, ключицы, стройное, подтянутое тело, слегка волосатые по щиколоткам ровные ноги. Сколько он с Вальки делал набросков, сколько еще сделает и никогда не устанет. Валентин оттолкнулся, шагнул к нему, шаловливо улыбаясь, отпил вина, облизнулся. И Фимка, не удержавшись, притянув его к себе, впился в эти блудливые губы. Нижняя чуть пухловатая и мягкая, над верхней, изогнутой изумительной аркой, всегда пробиваются небольшие усики, если Валька забьет на несколько дней на свое обязательное бритье. Сладко. Вина уже не хотелось, поцелуй пьянил, и так, что дрожали руки у обоих. Полотенце полетело на пол, Валькин член, налитый, торчал вверх, подтекая, руки шарили по Фимке, оставляя собственнические царапины на спине. Джинсы поехали вниз вместе с трусами, стояк задорно задрался, похабно раскачиваясь, и Валентин скользнул вниз, оглаживая бедра любовнику и стаскивая с Фимки все окончательно. Осталось только переступить ногами, чтобы не запутаться, и замычать, так как искуситель поцелуями от колена пошел вверх, завершая свой путь губ и языка на задранной покрасневшей головке. — Хватит… — Фима не узнал собственный каркающий голос, его член пропустили до глотки и, пару раз сглотнув, отстранились. Руки действовали на автомате, подтянуть Вальку с пола и властно толкнуть на диван, ставя пошло раком. — Черт, хочу сверху попрыгать. — Обойдешься. Грудью оперли на мягкую подушку, колени заставили расставить шире, оценили руками стойку, принудительно надавливая на поясницу. Валька гибкий, под настырными пальцами прогнулся, красава, так, что Фимка застонал в голос только от блядского вида. Разминая поджарые ягодицы ладонями, большими пальцами натягивая в стороны от приоткрытой подтекающей дырки. Пристроился поудобнее, опираясь на диван одним коленом, потерся членом о сморщенный анус. — Блядь, не дразни и не пялься, вставь, а?! — Валька от недовольства вильнул задом, подал назад, пытаясь надеться. — М-м-м... — Фимка тянул специально, потираясь, чуть надавливая, но не проникая, а когда Валька, матерясь, потянулся рукой к своему члену, перехватил, задрав наверх. — А вот это я тебе не разрешал. — Сука, я ж уже на пределе. — Тем более, так кончишь. — В тебе умер точно садист. — А в тебе мазохист, вот и договорились. Фимка переместил руку на бедро, фиксируя и не давая Вальке особо свободы, и, придержав другой член себе, толкнулся внутрь. Вот же ж… Валька внутри был жарким и тесным, очень желанным. Фимка не утерпел, наклонился, тяпнул его за плечо, прямо за хвост выбитого крыса. — Дьявол, не оставляй на мне следов! — Тебе так можно, а мне так нет? — А у кого я этого нахватался? И потом, твоему Колонку полезно знать, что ты, бля, не просто желанный и классный, ты по-сумасшедшему крышесносный. Спорить с Валентином было себе дороже. Фимка чуть откатился и налег снова, медленно, но верно натягивая на себя, ввинчивая обнаженную без резинок плоть туда, где было так одуряюще скользко от щедро сдобренной смазки. Без гондонов они трахались только друг с другом. Валька с другими такого себе не позволял, а еще бегал проверяться хуеву тучу раз по известному адресу, так как Фимка предупредил сразу, хоть один раз принесет заразу и все — больше к нему не прикоснется. Вновь откат и сразу за ним емкий напор, снова и снова, в медленном, сводящем с ума ритме. Валька застонал, прикусил руку, ему мало, надо бешеной экспрессии, чтобы сразу и на полную, но Фимка не дал, ворча на резвые взбрыки любовника: — Жопу порвешь, зарос с весны. — И кто в этом виноват? — Я, что ли? Это у тебя надо спросить, почему в твоем гареме одни пассивы. — Даже не задумывался, если честно. — Нагло подстраиваясь под ритм и ловя кайф. — О да, а теперь резче. Ты же уже натянул до упора? Чувствуя распахнутыми ягодицами прижавшийся полыхающий жаром Фимкин пах. — Ага, состыковался, — хмыкнул Фимка, пережимая чуть под яйцами и вызывая у Вальки непроизвольный стон. — Бля-я-я, не сжимай, и так башню рвет, лучше подрочи, скотина. — И не подумаю, сольешь раньше времени, а я еще даже не разогрелся. — Чертов дальнобойщик. — Хренов скорострельщик. Фимка шлепнул по поджарой ягодице и, выслушивая очередной поток матерщины, практически вышел, а после, чуть поменяв направление, плавно пропахал. Валька вскрикнул, прогнулся сильнее, зашептал словно в бреду: — Так, ага, туда, еще… еще… Давай! И Фимка дал, смотря, как перед ним, извиваясь спиной, ответно поддают навстречу, чуть отжимаясь от чертовых подушек. Вот оно, экстаз, движения перешли в забойный ритм на грани. Валька вспотел, раскраснелся, краска залила его уши, шею и грудь. — Бля-я-я, сука, подрочи-и-и-и!.. — выл он, насаживаясь. — Потерпи еще немного… — рыкали в ответ, чувствуя, как пот со лба стекает тупо на нос. На заднице отпечатался красный след, и Фимка не отказал себе в желании, шлепнул звонко по второй для художественного равновесия композиции и чувства прекрасного. — Че-е-е-ерт, я уже… Валька прогнулся сильнее, затрясся, Фимка только успел поймать его конец, чтобы чуть подрочнуть, и, вслушиваясь в громкий стон, вновь прикусил плечо кончающему, а после ввинтился по сжимающейся заднице и там, в глубине, излился. Было чуть больно от того, что зажали головку, задирая с силой крайнюю плоть, но и упоительно, несравнимо с тупым дрочиловом в свой собственный холостяцкий кулак. — Мать прибьет за диван, я ж-ж-ж плед приготовил. А ты! — Просто затри кончу чем-нибудь влажным, пока не впиталась. — Фимка выскользнул из задницы друга, но выпрямиться Вальке не дал. — Потужься. — Хрена ли, ебнутый визуалист! Но чувствуя, как руки на ягодицах впились, оставляя синяки, исполнил. Сперма вперемешку с вязкой смазкой вытекла струйкой, задница сжалась. Фимка проследил, как она, стекая по шву, заляпывая мошонку, капает, добавляя пятен на диванную обивку… Нагнулся, лизнул… а после прикусил ягодицу, отчего Валька пнул его, выворачиваясь из рук. — Никогда не понимал, вот какого рожна? Ты мне еще в жопу язык засунь, чтобы наверняка. — Захочу и засуну. — Фимка, выдрав несколько салфеток, перебросил разозленному Валентину, пару прибрал себе, вытираясь. — Диван не забудь. — Блядь ты гребаная, мог бы и помочь. — Ага, — отпили от своего нетронутого бокала, закусив колбасой. — Мог бы водки купить. — Я тебя пригласил не пьянствовать, а трахаться. — Оу, значит, еще пару заходов… — протянул весьма игриво Фимка. — Ты не воробей, а змей. Хитрый, скрытный и прожорливый. И я прекрасно знаю тебя, так что не обманешь. — Валька пыхтел над диваном, выставив подтекающий зад в сторону Фимки. И тот, не утерпев, промокнул его сам, оглаживая филигранные покраснения на ягодицах и наливающийся багряным покус. — Вот с хера ли меня метить? — Чтобы твой Клим понял, что ты не просто жаркий и блудливый, но и по-сумасшедшему желанный, — переиначил Фимка Вальку, вернув его же фразу. — Догадался, да? Карие с желтой окантовкой глаза утонули в пыльно-серых. — Думаешь, твой Клим чистый актив? — М-м-м, а может, весь этот рассказ был только поводом, чтобы вызвать у тебя ревность и раскрутить на сумасшедший секс. — Иногда Валька просто подбешивал своими полузагадками и подъебками. Но Фимка не купился, ревности он, к сожалению, не испытывал, за что от многих неоправданно получал, какой он отмороженный и ущербный. — Ну, тогда хочу кофе и пожрать, ты тут доприбирайся, а я на кухню. То, как Валька ругался, громко и вычурно, заводило, а еще почему-то в памяти накатило другое, иные линии тела, более широкая спина… Трахать одного и накладывать на него иной образ Фимка не любил. Он вообще старался не сравнивать между собой людей. Хотя привычка определенного плана была, а еще цепкий глаз художника и практически стопроцентная визуальная память. Пока он готовил кофе в турке на газовой плите и разогревал отрытые в холодильнике котлеты, смотря на голубые пляшущие цветки пламени, вспоминал. Вот Колонок наклоняется над заготовками холстов, выбирая по размеру подходящий: напряжение спины, перекатывающиеся под загорелой кожей упругие мускулы рук, топорщащиеся соломенного цвета волосы над шеей, небольшая родинка… Вот так бы подойти вплотную и прижаться налитым в штанах к выпяченной, обтянутой джинсами поджарой заднице, задрать эту тесно облегающую чертову футболку, пройтись по фактуре спины, скользнуть по ремню брюк, расстегнуть… стянуть прямо с боксерами до колен, стреножив, чтобы сильно не рыпался… Он практически его уже нагнул и натянул, когда в проеме появился голый, всклокоченный Валька. — В душ пойдешь? — С хера ли, разве что только с тобой. М-м-м, а ты уже готов, смотрю, ко второму витку? Быстро. Или кого раздевал тут без меня в своей шизанутой голове? — Колонка, — Фимка и не думал что-то скрывать. — Эй, эй! Сегодня никаких посторонних, я же не раздеваю виртуально Клима. Хотя со своим хилым телом ты скорее будешь только принимающей стороной в вашем чокнутом тандеме. — Валька ждал, когда Фимка снимет поднимающийся кофе и погасит синее пламя под шкварчащими котлетами. Шаг, второй, рука огладила крепкий Фимкин стояк. — Но если что, зови, я всегда к тебе приду или уведу за собой, нельзя, чтобы такое чудо не получало нужной жрачки. Фимка, наклонившись, вжал паршивца в себя, накрывая смеющийся рот своим и жадно целуя, а после, усевшись на стул, указал на свой торчащий стояк: — Кто-то хотел сверху? Я к твоим услугам. — Пиздец. — Валька криво усмехнулся. — Понял, понял, ты сегодня рулишь во всем. Интересно… м-м-м, это наказание мне? — Ага. Огладили нежно рукой член, чуть залупляя, жжение в районе уздечки подтвердило, опять чуть надорвал, но рука уже мацала нагло за Валькину ягодицу, чуть надавливая пальцами на мягкий вход, оттуда немного подтекло. Валька отвел руку Фимки, показно облизал его испачканные в смазке и сперме пальцы, а после, повернувшись спиной, расставив шире ноги, оглянулся через плечо: — Поддержи за задницу, но дальше я сам, не мешай. Фимка поцеловал в лопатку, преданно смотря серостью глаз, подхватил ладонями за ягодицы, чуть отодвинулся, дабы узреть, как Валька одной рукой, придерживая его стояк… надевается сам, второй натягивая склизкую кожу вокруг раскрытого ануса. Плавно опускаясь, вбирает полностью, а затем, чуть ерзая, заставляя дернуться член Фимки глубоко в себе. — О-о-о, класс… — процедили сквозь зубы, откидываясь назад. — Ага, — поддали вверх бедрами, задвигая еще чуть глубже. Подтрахивать снизу Вальку одно удовольствие, тот в позе наездника со своей сумасшедшей энергией выглядел очень желанно. Правда, сегодня Фимка ему был благодарен, что не лицом друг к другу, так как форма изгибающейся спины вновь напоминала другую, не сопоставимую совершенно по габаритам. — Кайф-ф-ф. — В этот раз Валька, двигаясь на нем, еще и подрачивая себе, особо сильно выгибался и откидывался, когда Фимка ему задвигал снизу, поддевая бедрами и вклиниваясь в раскрытую для него задницу до самого упора. То, как нежная мошонка Вальки трется о него каждый раз при глубокой состыковке, заводило. Второй раз накрыло слишком быстро. Валька, выгнувшись назад, упираясь лопатками на Фимкино плечо, начал остервенело дрочить, пришлось подбрасывать его руками за зад и вести, помогая, пока на пике не улетели вместе, практически кончая одновременно. — Снова в задницу, да ты садист. Вот сейчас точно тужиться не буду, а то на выходе получишь не то, что рассчитываешь. — Валька, крутанув задницей, грубо снявшись, утопал в сторону ванной. Фимка, узрев не слишком приятные коричневые подтеки на собственном повядшем члене, присоединился к нему следом. Под душ залезли вместе, намыливая друг друга руками, разминая и совместно млея. — Из тебя бы, Фимка, хорошая жена получилась. А что? Даже имя, присовокупи к Серафиму с хвоста литеру “а” и получишь женский вариант. Повезло тебе, ха. — Как и тебе, ВалентинА, — делая ехидно ударение на последнюю букву. — Ну, у меня мамка постаралась. — А у меня бабка в честь прадеда назвала. Так что, заткнись и мыль, кофе уже совсем остыл, да и желудок скоро завоет. — А не хрен по утрам в мастерских торчать. — Валька, рассмеявшись, водрузил кучу пены на Фимкины потемневшие от воды волосы. — И потом, Колонок тебе не подходит, две блондинки — это перебор. Надо что-то контрастное и охрененно милое. — Как ты, что ли? — Ну… хотя бы, но я далеко не идеал, — критично подошли к своей резвой персоне. — Это точно, супруг из тебя — это нонсенс, и я не собираюсь записываться восьмой женой в твой изменчивый гарем. — Фимка в отместку намылил голову Вальке, а после, закрыв мыльной ладонью глаза, наклонившись к нему, поцеловал, затыкая едкую перебранку. Целоваться Валька любил, а еще, когда ему зажимали уши, чуть потирая мочки, краснел, немного злясь, но и заводился с полпинка. Фимке приходилось наклоняться, друг был сантиметров на десять ниже, но Валька, приподнявшись на цыпочках, тянулся вслед за усмехающимися губами, цеплялся за шею скользкими от мыла руками, загибал нагло вниз, подстраивая под себя. Новый виток утех остановил заурчавший у Фимки желудок. Валька заржал и оттолкнулся от него, вылез первым, кровь вновь прилила к стратегическим местам, приподнимая член. Фимка, задрав налитое хозяйство вверх, выкатился следом, снова хотелось трахаться, но жрать куда больше. Через пять минут сидели в одних полотенцах, повязанных вокруг чресел, и поглощали холодный кофе вприкуску с чуть теплыми котлетами. — После еды ты мне позируешь, — предупредил Фимка и, смотря, как скривился Валька, доизрек: — Ничего не знаю, это моя часть интереса в нашем сегодняшнем свидании. — Точно змей, ты меня в каких только позах ни рисовал, практически во всех доступных, как и трахал. Не надоело? — Ну, тебе же не надоедает со мной? — И точно, не надоест, ты же знаешь. Только скажи и всегда найду для тебя время, расчистив плотный график. — Ну, вот и замечательно, доедаем жрачку и идем к тебе в комнату. И не ебет. — А после?.. — облизнулись весьма плотоядно. — В любой позе, какой захочешь, даже свяжу, если пожелаешь, — усмехнулся Фимка на скривившееся в ответ лицо, прекрасно зная, что Валька даже намеки на подобные ограничения терпеть не может. — Кстати, можем поменяться местами. — Нет, сегодня я снизу, так что пошли, — облизали демонстративно пальцы, запихивая остатки котлеты прямо в рот рукой. Правда уже через десять минут снова качая права, но уже в своей комнате: — Не, меня так голяком на фоне распахнутой фрамуги посадил, а сам так влез в джинсу. — Это чтобы ты не заглядывался на мой член и не отвлекал меня от работы. — А рубашку почему не застегнул? Чтобы меня держать в тонусе? Да и на голую жопу джинсы натянул, думаешь, я не замечу? — И как ты догадался? Сегодня ты словно мудрый-премудрый дракон, побил все рекорды сообразительности. Валька пфыкнул, сел на высокий табурет, шкодливо развел в стороны бедра, пятками упираясь в подставку и показывая тем самым вновь налитый член. — Ты меня этим не проймешь. — Фимка, подойдя, заставил одну ногу опустить вниз, вторую, наоборот, задрать выше. Где уж раздобыл этот барный табурет Валька, он не спрашивал, но то, какой он был удобный для позирования и не только, пару раз успел оценить. — Фи, как целомудренно… весной вон раком ставил и рисовал, а теперь… — Настроение другое. — Огладили скулу любовника и, наклонившись, даря легкий короткий поцелуй, заставляя облизать заманчивые губы. — Тогда, может, портрет? — Портрет будет вторым. — Садист, я ебаться хочу. — Я даю милостиво твоему заду передышку, цени это, — сделали джентльменский жест. — Ага, вот когда ты меня еще на пару раз отжаришь, тогда, о да, заценю с великим удовольствием. — Валька продолжал гнуть свое по нарастающей. — Договорились, а теперь замри и смотри в окно… там так много чего интересного. — Там тюль, — категорично. — Убрать? — весьма ехидно в ответ. — Смерти моей хочешь? Тут сирени нет и дорожка, по которой постоянно левый народ ползает. При желании в комнате видно все как на ладони, сам проверял. — Тогда не шевелись и не привлекай внимания. — Фимка заценил вид, что открывался с этого ракурса другу и усмехнулся. Невдалеке пара девчонок, начертив классики, прыгала весело по ним. — Смотри, будущие невесты подрастают! — Да пошел ты, давай паши, и помни — отработаешь после в постели, — прорычали недовольно сквозь зубы. Фимке говорить было не надо, он порылся в нарезанных листах ватмана, подхватил Валькин планшет и, устроив на мольберт, приступил к самому любимому. Новая комната Вальки ему нравилась, когда съехала старшая сестра Валентина, тот тут же ее занял, более просторную и освещенную. Влезло все Валькино художественное барахло вместе с кроватью, столом и огромным раздвижным шкафом, половину из которого занимали рисунки, чертежи, краски и прочие художественные атрибуты. Фимка сам себе хотел бы подобное уютное место и мастерскую на дому, но, увы, пока это не светило даже в отдаленной перспективе. Уголь, сангина, белая и карминовая пастель. Он набрасывал быстро, вычерчивал, схватывал образ на лету, фиксируя на бумаге, накладывая после тени, полутона, выбеливая там, где лучи сквозь тюль целовали смугловатую Валькину кожу. — Ты на чертенка похож. — Ты мне это говорил, и не раз. — Ну, расскажешь, чем тебя зацепил этот самый Клим? Валька хоть и был любвеобильным и притягивал многих к себе, но сам цеплялся далеко не на всех. Если Клим ему понравился, значит, мужик хоть в чем-то, но стоящий. И вот было интересно, в чем именно. Все же Валька был Фимке дорог и небезразличен. — Ну, с ним есть о чем поговорить, один раз мы проболтали практически всю ночь, пока нас из бара под утро не поперли. — М-м-м... — Чуть растушевывая строгие линии, делая мягкими полутона. — О дизайне, различных направлениях и даже об архитектуре… — продолжал вещать Валька. — С твоей любовью к черчению надо было сразу идти на архитектурный, а не на художественный, — отстранено заметил ему Фимка. — Ну, с твоими способностями как бы тоже. Так чего не пошел сам? — ввернул ехидно Валька. — А ты? — Отвечать вопросом на вопрос они любили оба. Валька лукаво улыбнулся, чуть скосил взгляд на работающего Фимку. Ему нравилось, что, делая его наброски, тот, как обычно, не уходил в свой непознанный мир, а плавал тут, недалеко от него, под боком, и даже интересовался чужой жизнью. — Ну вот, и потом у нас вкусы схожие. Да и сам он, видел бы ты, этакий франт, весь подтянутый: костюм, рубашка, галстук. Тебе бы понравилось, вцепился точно портрет написать. — Может быть, если лицо и внутренний мир того стоят, — протянул Фимка равнодушно. — Поверь мне, стоят, и потом, у меня не было таких еще. Опытных и постарше, — попытались разбить равнодушие нездоровым энтузиазмом. — На папиков потянуло? — А сам-то, Колонок тебя как минимум лет на пять опережает по жизни. — Ага… видно, период такой, — невольно согласились в ответ. Молчание повисло, но оно казалось уютным: Фимка чиркал мелками по бумаге, периодически меняя их в умелых руках; Валька задумался, смотря, как две егозы прыгают по нарисованным квадратам. Там тоже были разноцветные мелки и горячий асфальт, а еще играющие блики солнца, скользящие по тонким фигуркам, обцелованным летом ногам и рукам от того, что ветер над задорными бантами и хвостиками запутался в густой шелестящей зелени. Августовский полдень, да, сегодня они начали марафон рано, но времени было куда достаточно. И если ушатать гостя должным образом, то можно растянуть удовольствие до утра. Мать все равно раньше не вернется, а дед только к завтрашнему обеду. — Готово, а теперь повернись ко мне спиной, — вывел его из задумчивости ровный голос Фимки. — Руки? — Как хочешь, могу книгу дать. — Давай вот ту, персидских поэтов. — Однако любовь к стихоплетству весьма заразна. — Фимка, не возражая, всучил Вальке томик с золотой вычурной тесьмой, не удержавшись, поцеловал в плечо, чуть потеревшись об ухо. Несмотря на блудливый характер, Валька был теплым и домашним, просто его любовь могла в равной степени делиться между двумя или тремя соискателями. Как-то он предлагал Фимке присоединиться к одному из своих постоянных любовников, но тот не заинтересовался, поэтому в так называемый гарем Вальки не вошел. Групповушки его покамест не прельщали, и связь с Валентином оказалась исключением из правил, какой-то левой и не такой полноценной для обоих. Вальке не хватало экспрессии, Фимке трудно сказать чего, возможно, должной отдачи, по его мерам он вкладывал больше, чем получал, но вязать свободолюбивого друга изначально не собирался. А после у Фимки случился Колонок… сексуальный, обаятельный, цепляющий и ехидный. — Знаешь, Леньке понравились твои наброски меня, может, порисуешь нас в паре. Я его уломаю, или пофотографируешь, м-м-м? — Хочешь порносессию? — Не исключено, Леньку заводит, когда я его трахаю в полуобщественных местах или на левых глазах. Но ты же сам отказывался от подобных встреч и приватных вечеринок? — И дальше продолжу, — усмехнулся Фимка тому, как его в очередной раз попытались прощупать. Нет, ну а действительно, вдруг он изменил свои пристрастия. Хотя этот “вдруг” так ранее и не случился. — Помнишь мою самостоятельную работу в прошлом семестре? Еще бы Фимка не помнил, это полотно, занявшее полстены, навело сильнейший ажиотаж в их отделении. Валька тогда переплюнул всех и вся, а всего-то купил бумажные обои потолще и на изнанке выдал такое в горизонтальной плоскости, что вообще зашибись. — Ну вот мы тогда ушли в его студию, там, где он танцует. Как уж он договаривался со своими родственниками, черт его знает. Но ты ж видел такое, даже у нас в мастерской разложить на полу надо постараться. Вымазались красками, а после я его прямо на полу трахал, перекатывая то так, то этак. Бля-я-я, такой был улет, ты не представляешь. Ленька так перевозбудился, я уж думал, у него крыша поехала… О да, перед глазами Фимки все еще стояли отпечатки разных по габариту тел, рук, ног, торса… После Валька уже по ним добавил линий, абстрактных геометрических фигур, и это было нечто. Обозвал он эту картину как “Танец”, но Фимка думал, что именно так обнаженно выглядит сама страсть. — Потом пришлось, правда, мыться самим и отмывать пол, но это того стоило. Уж по части экспериментов Валька мог дать фору всем, смешивая несовместимое и выдавая на выходе такое нечто совершенно невероятное. А какие у него были абстрактные картины, ух, цвета, оттенки или графические наброски города, домов и прочей урбанистики. Фимка ими восторгался всегда и прекрасно понимал, что ему подобное просто не дано. — Да, это было нечто, ректор чуть не полысел. Но как бы ни орал, ваше полотно на обоях ушло в запасники института, я слышал, его собираются послать на международную выставку, посвященную эротике. — Ага, я и сам не ожидал. Но и сам процесс, это было нечто. Прикинь, я его трахаю, а он мне тут же стихи выдает пачками. Хоть на диктофон записывай. — Так записали бы. — Угу, вперемешку со стонами и страстными вскриками само то… Знаешь, не до этого как бы было, и потом, мы ж в краске ерзали по самые уши. Фимка представил, как к полотну прилагается подобная запись на экспозиции, декламация стихов сорванным голосом с придыханием между охами, вздохами, помноженными на пошлые шлепки, возню, смешки, вскрики… О да, это было бы вообще… зрители оценили бы однозначно. — Ну а кроме Леньки, еще кто остался из твоего расписного шлейфа? — Никого, и не таращь на меня свои гляделки, я это собственной жопой чую. Фимка рассмеялся, отошел от ватмана, закрыл фрамугу, поправил тюль и шторы. — Ну вот, всех невест закрыл нахрен, я ж тут со скуки сдохну, — показно простонали. — Я, может, только во вкус вошел и приглядываться к девушкам начал. — А ты почитай мне… мне нравится твой голос. — Он наклонился к Вальке, чуть приподняв за подбородок, жадно поцеловал. Фимка не кривил душой, он и правда любил Валькин обволакивающий голос. Валентин же, ответив на поцелуй, попытался отложить книжку. — Ну уж нет, читай. — А трах? — Это будет позже. — Садист, — сказано было крайне обиженно, но вот руки открывают книжку, оглаживая любовно страницы пальцами, и Валька выбирает первое из Рубаи Омара Хайяма. Читает, словно живет ими, этими витиеватыми строчками из прошлого, совершенно забывая о том, кто находится рядом. Фимка снимает с себя рубашку, накрывает его спину. Тот непонимающе отрывается от строчек, смотрит теплыми глазами в пыльные напротив. — Что? — Портрет буду писать. — Да ни за что, — возмущается Валька. — Торчать еще часа два на этой холодной табуретке. — Нагреешь, — категорически, а после щедро подкупили: — Потерпи, тогда соглашусь на вашу с Ленькой порносессию. — Обещаешь? — Ну да. — Тогда ладно, — резво соглашаются и уже по-деловому: — Как мне сесть? — Как тебе удобно, я только торшер включу, а то очень резкие тени. Валька мостится, опирается на занавешенный подоконник ногой, она задирается вверх, открывая сексуальный вид на его вновь подобравшиеся муди. — Такое ощущение, что ты будешь писать портрет моего члена. — Отслеживают на них Фимкин голодный взгляд. — Разве что вид сзади, когда по твоей мошонке стекает моя сперма. — Ты ебанутый на всю голову шизик, — смеется задорно Валька, — вот прямо искушаешь, ага. — Не без этого, смотри не наверни гардину себе на вертлявую макушку. Но Валька отмахивается, опирается рукой на колено, перелистывает задумчиво томик стихов. Фимка снова ловит то, что он левша, и немного даже завидует, к сожалению, в раннем детстве его самого силком переучили. Воспоминания были не из приятных, например, не давали есть, когда он брал левой рукой ложку. А еще бесконечно тыкали его более успешным во всем старшим братом. Сейчас, когда он забывался, то левой рукой делал многое, даже рисовал, но, увы, писать как ни пробовал, так и не смог. — Шизик-шизик, а вы с Ленькой? Скажи, только честно, каково соотношение спермы и красок было на том вашем совместном полотне? — Пятьдесят на пятьдесят. — Да ты гонишь, — развеселился Фимка. — А что стало с другими твоими претендентами? — Ну, двое послали, сказали, я им третьим не нужен, стали встречаться, как говорится, по-серьезному. Можно подумать, я к ним не так относился, как они хотели. А кто их свел и познакомил в одной постели? Никакой благодарности. — Валька выбрал стих и без предупреждения зачитал, не делая паузы между своими словами и теми пришедшими сквозь века древних поэтов: — Как ни откроешь, сплошное вино, пьянки и бабы. Перси прекрасных дев… хм-м-м, а ты знаешь, твой Колонок любит, чтобы дойки были побольше. — Откуда такая информация? — Фимка не отвлекался, правда мысленно написал себе уравнение: Валька плюс один и минус два. Его шебутного друга кидали часто, особенно сильно Валька переживал, когда его бросил первый мужчина. Ибо первый он и есть первый, и сколько бы их ни было после, этот точно не забудется никогда. У Фимки первым случился Валька, а у того этот самый… Фимка никак не мог запомнить, не то Алексей, не то Андрей. — Девки болтали, сказали, Катьке повезло с ее отвислыми дынями, Колонок точно не пройдет мимо. — Бабы треплют часто, тем более слухи — это лишь слухи, — отмахнулся от подобной информации Фимка. — Не льсти себе, ты можешь быть хоть гением, хоть охренным красавчиком. Для натурала, гоняющегося за большими дамскими буферами, ты никто и будешь никем. Спиши ваш недопоцелуй на простой эксперимент. Ну, захотелось ему с тобой попробовать. И что?.. — Валентин продолжал гнуть свое. — Именно что? — Не отвлекаясь от рисунка. — Да ничего, я же вижу, что кроме, как дрочилова, у тебя с весны ни хрена не было. Может, хватит себя мариновать, а? Присоединишься к нам с Ленькой... — Ты мне его что, решил задарить как переходящий вымпел, пока мутишь с Климом? — Идиот, да? — а вот тут Валька чистосердечно возмутился. — Хер тебе, а не Ленька, он любит меня и пишет стихи мне, а не тебе. Давнишний любовник Вальки был мощным лбом с филологического, кто бы знал, что эта оглобля с мощным елдуном промеж ног в душе нежная фиалка, предпочитает быть только снизу. Когда Фимке выдали про то, что тот еще занимается танцами, он его тут же мысленно одел в балетную пачку. Правда, чувство прекрасного чуть ли не сдохло на подлете, уж кого засовывать в юбку, так это Вальку, ему точно подойдет. И потом оказалось, что Ленька к балету никакого отношения не имеет, а танцует танго, румбу и другие зажигательные танцы. Валька им любил хвастаться, а еще его стихами. Ленька ему писал их на листе, подписывая часто женским именем Лена, под тем же именем на созданной в интернете странице вывешивал с дарственной “любимому Валечке”. — Если наденешь на себя юбку, я соглашусь вас запечатлеть куда быстрее, — усмехнулся подобной агрессии в сторону себя Фимка. — Ебанатор, херов фетишист… хотя если на тебя надеть чулки с кружевами и повязать фартук с бантиком на голой заднице… — И хотя Валька все еще ворчал, но судя по его игривым ноткам в голосе, Фимка находился на нужном пути. — Договорились, но юбка от тебя в первую очередь. — И хотя бант на жопе это был изначально Фимкин фетиш, впрочем, они многое друг у друга переняли за время плотного общения. То, как Валька матерился, краснея, заводило не меньше, а как он его прожигал глазами, просто сказка. — Чувствую себя с тобой конкретной салагой, которого развели на незнамо какой раз. — Поэтому ты ко мне и возвращаешься, — по-философски изрек Фима, а после кивнул на отставленный томик. — Я жду или забыл? У нас сейчас чтения. Под голос Вальки рисовалось только так. Фимка вылеплял на бумаге его упрямый взгляд, полуулыбку, прятавшуюся в уголке губ. Все такое знакомое, любимое и свободное от предрассудков. Поворот головы, линия тонкой шеи… Фима аж головой тряхнул, и почему по верху образа Вальки ему везде мерещится Колонок? Вот какого хера? У него сегодня отрыв, секс и вино. Кстати, выпить очень даже захотелось. Он осторожно выскользнул из комнаты под недоуменный взгляд Вальки, а когда вернулся с полными бокалами, один поставил недалеко от него, рядом на полку. Валька благодарно пригубил, облизнулся, вновь пошарил по томику, выбирая более ранних поэтов, а Фимка сосредоточился на его портрете. Перед ним сейчас Валька Акимов, а не Сашка Колонок, вернее, Александр Петрович. И этим все сказано. Даже получилось уйти в отрыв, он уже не слышал голоса Вальки, он именно творил, оставаясь наедине со своим полотном. И вот оно — образ был пойман и запечатлен. На него с бумаги смотрел Валька, таким, какой он был еще год назад, хотящим его до опупения, забившим ради Фимки на весь свой гарем, полыхающим жаром любви и счастья. Фима отошел от портрета, присел на подвернувшийся стул. Да… Получилось даже лучше, чем он предполагал. Он немного завидовал этому неизвестному Климу, так как у того этот самый Валька был только впереди, когда у него остался в безвозвратном прошлом за утерянным где-то по пути поворотом. — Знаешь, я себя чувствую виноватым. — Валька обнял Фимку со спины, потерся, а после облокотился по-хозяйски на плечи, положив доверчиво подбородок. — Я никогда не был таким, каким ты меня видишь в своих работах. Фимка хотел сказать был, именно таким, правда, только для него, но не стал, просто притянул к себе, а после, хлопнув по голой заднице, лихо вывел из состояния глубокой задумчивости. — Эй, и так весь зад красный! — возмутились на шлепок. — Меня это заводит, еще один набросок и можно перебазироваться на диван. — Ты немного задавил свой творческий голод? — На время, — соглашаясь и снова властно и без пререканий: — Давай к окну. Валька дал, прошествовал в рубашке, потираясь о нее провокационно носом: — Она пахнет тобой, а я люблю твой запах. — Я тоже люблю свой запах. — Ну ты нахал, мог бы и подыграть насчет моего. — Позируй давай. — Ага, — оперлись локтями на подоконник, выставляя провокационно голую задницу на Фимку. — Дерзай! “Сучка, — кхекнул про себя Фимка, подписывая портрет своей монограммой и крепя новый лист, — похотливая и столь желанная”. Валька поерзал перед ним, перенося вес с одной ноги на другую, ягодицы при этом разошлись, показывая призывно масленое очко. “Блядь, — Фимка вцепился в мелки, чиркая с остервенением, штрих, еще один и вот так. — Пиздец как”. Он вжикнул свою молнию и выпростал налитый член, да, бля, он сейчас тупо отдрочит на свой же набросок, запачкав Валькин образ вязким семенем. Валька же, приоткрыв занавеску, выглянул на улицу. Девчонки продолжали теперь что-то рисовать на асфальте, перекидываясь иногда мелками. Он не усек, как перестал чиркать уголь по ватману, не услышал тихих шагов. Но когда почувствовал жадные руки на своих бедрах, прогнулся еще сильнее, горящей с непривычки задницей принимая до конца полыхающий желанием член. Фимка попробовал, вышел, в открытую дырку выдавил щедро из тубы анальную смазку, уж чего-чего, а этого добра у Вальки валялось под рукой везде. — Бля, печет. — А кто просил добавки? — Я! — Ты жадина, завтра не встанешь и когда будешь срать, нежно вспоминать меня всеми только возможными эпитетами. — Не без этого, но это будет только завтра, отлежусь до выходных, да и твои покусы частично сойдут. Фимка наклонился и, вновь прикусив теперь уже шею, отвлекая, плавно натянул зад Вальки до конца. — У-у-у, как же охуенно. — Подставляясь, приподнимаясь на цыпочки. — А то. — Расставляя шире ноги и чуть приседая, не давая привыкнуть, тут же задали убойный темп. Валька взвыл. Хорошо, что они закрыли окно, а то бы их слышала вся улица. Покрытых потом, вскрикивающих, мычащих и рычащих. Валька, намотав на руку тюль, тяпнул себя за запястье, чтобы не орать. Пошлые чпокающие звуки, шлепки, скрипящие под их ногами в такт половицы. Хорошо, что под ними подвал и никто не живет. Но даже кто и жил бы, сейчас обоим казалось плевать на все. Валька потянулся к своему мотыляющемуся члену, расставил чуть шире ноги, оттянув себе налитое хозяйство назад, прыснул семенем на пол без предупреждения, затрясся, зажимая задом шурующий в глубине член Фимки. Тот только по заднице его снова шлепнул, резко вышел, выплескиваясь на согнутую перед ним спину. — Что у тебя есть из фильмов? — поинтересовались охрипшим голосом. — Хищник, чужие, чужие с хищником… а еще парк Юрского периода… — Выбираю оживших динозавров, кофе и котлеты. — Нет чтобы попкорн. Ты знаешь, тебя трудно прокормить, — показно ворчали, вытираясь первой подвернувшейся испачканной в краске тряпицей, а после устроились на диване с ногами, допивая вино и доедая остатки котлет. Фимка к себе не поехал, как представил: тащится через весь город в пустом автобусе на ночь глядя в общагу, аж мысленно взвыл. Ночью Валька запросил еще, включая мягкий свет торшера. — Ты меня сегодня лицом к себе не трахал, все сзади и сзади, даже трусы не давал надеть во время просмотра, да что там, снятую рубашку на чресла завязать. — Как хотел, так я и сделал, текущей дырке трусы ни к чему, и потом, тебе нравилось, как я тебя там лапал. Скажешь нет? — Нравилось, не отрицаю. — Развалились под боком провокационно на спине, согнули ноги в коленях, пошло разведя. — Сучка. — Фимка навалился сверху, правда, прижать колени к полыхающим ушам Валька ему не дал. — Не могу так дышать, наелись же, живот полный. — Ну и хер с тобой. — Подтаскивая под Валькину задницу пару подушек и приподнимая его филеем круто вверх. Вот тут уж Валька оторвался за все шлепки и покусы, ответно впиваясь засосами в шею Фимки, царапаясь и извиваясь. После ночного не менее бурного секса сон не шел. Проболтали практически до утра, воспоминаний совместных оказалось слишком много. Валька вырубился первым на полуслове, но как только Фимка прикрыл глаза, уходя следом в сон, его разбудил тихий шум открывающейся входной двери. “Теперь не поспать”, — жалостливо решил про себя Фимка. Он выпутался из обнимающих его рук, оделся как на пожар, чмокнул спящего в губы. — Уходишь? — пробурчали еле слышно сквозь сон. — Ага, твоя мама вернулась, — кратко кинули в ответ. Завтракать под убивающим взглядом Галины Фимка не желал. Она словно его каждый раз молча обвиняла: “Ты, скотина, трахаешь моего сына!”. Ну что он скажет? Да, трахаю, а когда наоборот, ебут меня. Он тихо вышел в прихожую и застал ее, снимающую туфли, уставшую после ночной смены. — Доброго утра. — Ага, доброго. — Галина прошила спешащего Фимку нечитабельным взглядом. — Валька спит, умаялся, — и, видя негативную реакцию ее лица на последнее слово, пояснил: — Он мне позировал. Ее запоздалый вздох облегчения, его торопливое натягивание ботинок. Только когда он прошмыгнул за дверь, скомканно попрощавшись, смог немного расслабиться. Нет, своим родителям Фимка сам не признается никогда. Да, трусливо возможно, но ловить все время осуждающие взгляды, он только от представления подобного передернул плечами. Автобусы уже ходили, пора было забуриться в общагу и отоспаться всласть.