Оставайтесь собой. Все роли уже заняты

      Друзья и близко знакомые Гоголя обсуждали светские реалии, и Николай Васильевич равнодушно прислушивался к их разговору. Приятный вечер вот-вот должен был закончиться, а Александра Осиповна перестанет задерживать молодого человека, отпустив его, наконец, домой.       Но вдруг дверь в гостиную открылась, и в надушенное помещение вошёл взволнованный, слегка дёрганный Николай Михайлович Смирнов, взмахнувший в воздухе письмом и бережно передавший его Карамзину. Письмо пришло на его имя, и Андрей Николаевич молча взял его, вскрыв конверт и про себя начав читать написанное. Вскрикнув, он приложил дрожащую ладонь ко рту и побледнел, окидывая взглядом мокрых глаз притихших собравшихся.       — Пушкин убит! — Карамзин грузно опустился в кресло. — Пуля Дантеса его сразила.       Онемев, Гоголь вцепился похолодевшими пальцами в колени, не веря своим ушам. Как? Как такое могло произойти?!       Горько заплакавшая Александра Смирнова едва утёрла кружевным платком слёзы и попросила зачитать им письмо. Карамзин тихо, прерывающимся голосом читал письмо Вяземского. Останавливаясь, он возмущался, слезливо обвинял петербургское общество в зависти и сплетнях, которые обрушились на несчастного Пушкина. Соболевский, стоявший в углу, плакал, как ребёнок, а Николай Михайлович вспоминал самого замечательного человека в России добрыми словами. Только Гоголь, ни живой, ни мертвый, всё продолжал молчать.       Но вот он встал и, обратившись к присутствующим, сказал:       — Никакой вести хуже нельзя было получить из России. Все наслаждения моей жизни, всё мое высшее наслаждение исчезло вместе с ним. Боже! Нынешний труд мой, внушённый им, его создание… Я не в силах продолжать его…       Замолчав, Николай, не прощаясь, вышел вон. Погода под конец зимы в Париже была терпимо холодной, не такой, как обычно в Петербурге, когда щёки начинало жечь, стоило только нос показать на улице. Небо, серое и низкое, невероятно точно отражало состояние Гоголя, бледного, как сама смерть, разбитого, но стоически молчавшего о своей душевной утрате. Николай, затянув на горле шарф, брёл по сырым улицам в снятую квартиру на площади de la Bourse, убеждая себя, что ему нужно именно туда, а не куда-либо ещё, где он мог заблудиться и снова простыть.       Закрыв за собой дверь в тёплую квартиру, Гоголь выдохнул прерывисто и закусил нижнюю задрожавшую губу. Его больше нет. Человека, ставшего ему наставником и кумиром; того больше нет, кого Николай всё это время стеснялся называть своим другом, не надеясь на такое счастье.       Но теперь поздно. Всё уже слишком поздно.       — Душа моя, что ж Вы стоите в дверях? Заходите скорее, у нас гость, — бодрый голос Якова, донёсшийся из гостиной, едва ли привлёк внимание тоскующего юноши, но желание ощутить чужую поддержку вынудило его снять пальто, покрытое капельками воды от идущей на улице измороси, развязать шарф и пройти в жарко натопленную комнату.       Николай поднял разбитый, несчастный взгляд на улыбающегося Гуро и в следующий же миг вздрогнул, услышав до боли в сердце знакомый голос:       — Николай Васильевич! На Вас лица нет, неужто что-то дурное приключилось?       В шёлком обитом кресле, перекинув ногу через колено, сидел живой и целехонький Пушкин, лениво пьющий вино и выглядящий так, словно сам он не знал о собственной смерти.       Поражённый представшим перед ним наваждением, Николай прижал задрожавшие пальцы к губам и широко распахнутыми глазами неприлично уставился на мужчину, не в силах подобрать слова. Ни румянец на щеках, ни широкая улыбка — ничто не указывало на то, что Александра Сергеевича несколько дней назад могла смертельно ранить пуля и он долго и мучительно умирал в кругу друзей и близких.       Отняв ото рта ладонь, Гоголь разлепил губы и осипшим голосом пробормотал:       — Н-но как же... В письме говорилось, что Вы погибли на дуэли...       — Если бы меня можно было так просто убить, стал бы я бросать вызов на каждое оскорбление? — с ухмылкой перебил друга Александр и покачал головой. А на немой вопрос «зачем» лишь развёл руками, словно бы пытаясь охватить ими весь мир. — В жизни всегда нужно что-то менять. Я ведь не первое столетие коротаю, Николай! А из жизни нужно уходить на пике славы!       От пережитого потрясения Гоголь покачнулся, но устоял на ногах, не веря в происходящее. Ну как же он мог забыть о том, что Александр являлся демоном? Тёмный, искренне переживавший смерть своего духовного наставника, от ошеломляющей новости даже думать забыл о том, что этого прохвоста простой пулей не убить. Но отчего же Пушкин не объявился в их квартире хотя бы вчера? Ведь письмо не один день шло в Париж.       — Мне впервые довелось побывать на своих похоронах, — повеса рассмеялся, откинув голову на спинку кресла, и в тот же миг приобрёл скорбное выражение лица. — Натали горюет очень сильно. Я бы показался ей, мне ничего не стоит, но женщины слишком впечатлительны.       «Не только они одни», — про себя подумал Николай, наконец, немного отойдя от неожиданной, но поистине радостной встречи.       — Ну что же Вы, Николай, неужели за семь лет близкого общения с нечистью всё ещё не привыкли к неожиданностям? — ухмыльнулся Яков и поднялся с места навстречу юноше, чтобы заботливо помочь ему сесть на стул — бледность его так и не оставила, как бы Гоголь в ближайшие дни не слёг с болезнью перед отъездом в Рим. — И, я так понимаю, нас Вы не в последний раз позабавите любопытной кончиной?       Гуро прижал к губам ладонь юноши, внимательно глядя на него. В обществе, при посторонних, он не позволял себе вольностей, но всё с таким же трепетом и обожанием обращался с возлюбленным, словно он из хрусталя был сделан. И ведь не изменился ничуть, внешне остался таким же дивным молодым человеком с фарфоровой кожей и выразительными яркими глазами. Но вот сила Тёмного в нём возросла: стоило только показаться ей, как демон отступал, чтобы с благоговейным трепетом полюбоваться своим протеже. А когда Яков всё же выходил, чтобы остановить разошедшегося Николая, эта сила, чёрная, непроглядная, пугающая добрую часть тварей, населявших Иной мир, становилась шёлковой и ластилась под его руки, тепло лизала пальцы и перстни, возвращая из своих недр вечно растрёпанного Гоголя.       — Обещаю, я ещё не раз вас удивлю, — Пушкин весело кивнул и, бодро поднявшись на ноги, подошёл к окну, цокнув языком. — Какая же унылая погода в этом городе. Когда вы планируете отправляться отсюда?       — Так завтра собирались. А тут новость такая… — Николай неловко спрятал голову в плечи, — неожиданная. Думаю, друзья не поймут, если завтра не застанут меня в Париже. Придётся задержаться на день-другой. Вы же не против, Яков Петрович?       — Не против. Как раз успею заглянуть к…       Договорить Гуро уже не успел, ловко поймав вспыхнувший в воздухе кусочек бумаги. На нём значилось лишь одно слово: «Жди».       Под удивленным взглядом Гоголя Яков лишь плечом повёл и охнул приглушённо, когда с Изнанки на него выскочил Фандорин, запнувшись о собственную ногу и оглянувшись воровато, убеждаясь, что за ним нет никакой погони.       — Вот так номер, — неторопливо, с расстановкой произнёс Александр и, поставив опустевший бокал на подоконник, сложил руки на груди, наблюдая за разворачивающейся картиной.       Эраст, к счастью, пришёл в себя и смог стоять без помощи брата, коротко одёргивая свой наряд и поправляя растрепавшиеся волосы. Собравшиеся здесь точно не ожидали его появления.       — Прошу меня п-простить за неожиданный визит, — Фандорин поглядел на Николая, адресуя свои слова ему, и одним коротким, выверенным движением показал Якову свою потребность в вине. — В Москве в-возникли проблемы всвязи с моим… п-происхождением. С-считайте, новый всплеск инквизиции. Ч-чтоб её…       От бессилия Эраст упал на диван и выпил добрую половину вина из бокала, который подал ему брат. Вторая за день нежданная встреча вызвала у Николая противоречивые эмоции: то ли радоваться ей, то ли грустить от того, что демону пришлось покинуть полюбившийся ему город — в письмах он скудно, но с ощутимым теплом описывал Москву.       — Но надеюсь, Вы не пострадали, — юноша тут же оказался рядом с Фандориным. — Быть может, нужна помощь, Вас не успели ранить?       — Николай Васильевич, спасибо за В-ваше волнение, я чувствую с-себя замечательно. Отдохнуть бы т-только от погони.       Эраст лениво поднёс к губам бокал и уже более осмысленно попробовал его содержимое, осматривая комнату, в которой находился. В камине весело плясал огонь, и дом был наполнен до краёв теплом и запахом вина, приятно кружившим голову. Фандорина будто тяжёлым пуховым одеялом придавило к дивану — так долго он не мог позволить себе расслабиться, последние пару лет испытывая параноидальное ощущение слежки.       — Во что п-превращают страну люди! — в сердцах воскликнул он, отмахнувшись от едкого замечания Якова о прогрессе и науке. — Знали бы они, к-как им эта наука раньше достав-валась. Яша, ну неужели т-ты не помнишь? Жертвоприношения, благоговейный страх…       — Но и сейчас это частенько встречается, — вдруг прервал его монолог Пушкин, ловя на себе взгляд льдистых глаз.       Гуро тут же прикрыл лицо рукой, чтобы не показывать своей широкой ухмылки. Зря Александр Сергеевич прервал Эраста. В такие моменты ему нужно выговориться, а что до споров — скромный и интеллигентный с виду демон мог и проклясть до пятого колена.       — Попадаются такие люди, что обязательно чего-то хотят. И они не столь редки, — Александр пожал плечами и с лёгким прищуром посмотрел на Фандорина. Одно он только не учёл…       — Заключать сделки или проводить ритуалы становится всё сложнее. Но особе Вашего… происхождения, я не сомневаюсь, будет не трудно найти тоскующую по телесному теплу душу. — Эраст был прекрасно наслышан о родословной поэта.       Пушкин тут же растерял весь свой задор, не удержав на губах ухмылку, и отвёл взгляд в сторону. Демон точно знал, по чему стоит бить. И со вспыхнувшим торжеством в глазах Фандорин обратился к брату, вмиг позабыв о случайном собеседнике:       — Яш, я устал с дороги…       — Пойдём, подготовлю для тебя комнату, — тут же среагировал Яков, не желая дальше наблюдать за спорами молодых демонов. Вдруг ещё Коленька что от них нахватается, потом век его переучивай.       Но Гоголь и так был в недоумении, не уловив ту тонкую грань между душами и происхождением Александра Сергеевича. К счастью, после обновлённого бокала вина поэт вновь приобрёл свою весёлость и, уболтав друга, решил отправиться вместе с ними в Италию. По рассказам знакомых там дивный воздух и вся атмосфера так и настраивает на творчество. А уж с кумиром под боком Николай точно быстрее закончит свои «Мёртвые души».

***

      — Надеюсь, они всё-таки поладят, — закусив кончик пера, вздохнул Николай и пробежался взглядом по строчкам. Писать, лёжа в мягкой постели, крайне неудобно, но иного выбора у него не было: навряд ли Яков согласился бы отпустить его к столу.       — Эраст и Александр Сергеевич слишком разные. Но, как я знаю, противоположности притягиваются.       Бархатный длинный хвост плотно обхватил голень юноши, медленно поднялся по обнаженной коже вверх, играючи пощекотав округлую ягодицу. Николай попытался от него отмахнуться, не удержав улыбки, и охнул приглушённо, ощутив, как горячая ладонь сдвинулась с его бока и коснулась ещё влажной плоти, заставив едва различимо простонать.       — Ты даже во сне не выпускаешь рукопись из рук. Смотри, проснёшься утром с отпечатком на щеке, я до обеда молчать буду, — жарким шёпотом из-за спины выдохнул Яков на ухо Николая, зарывшись жадно пальцами в тёмные взъерошенные волосы. — Писать можешь начать на любом клочке бумаги. Вдохновение тебя в покое не оставляет.       — У моего вдохновения, видимо, дьявольский хвост, — с хитрым прищуром ответил Гоголь и вскрикнул в зажавшую его рот чужую ладонь, когда под весёлый шорох падающей на пол бумаги к себе его дёрнул склонившийся демон. Красивые витые рога, горящее пламя на дне зрачков и непомерное обожание в каждом жесте и взгляде.       — И оно навечно с тобой.       Поцелуи под утробное рычание входили в привычку, как и когтистые пальцы на коже, что не ранили, а лишь сильнее разжигали искрящее возбуждение. За поцелуем в шею следовал стон, а в мягкое, растянутое после первого раза нутро вторгался уже не демон. Яков не давал, откладывал это потустороннее наслаждение, а Николай не был против — он метался по постели от умелых ласк, жадных поцелуев и смущающих слов. Столько лет уже вместе, а всё равно каждый раз как первый, только Яков уже знал все чувствительные места на теле Коленьки, как свои пять пальцев, умело этим пользуясь, чтобы срывать скулящие и молящие стоны с тонких губ, чувственно владея не только плотью, но и душой возлюбленного Тёмного.       — Так что же, прощай Париж, приветствую тебя, старый друг мой Рим? — обтерев юношу хлопковой тряпицей, Гуро, наконец, лёг с ним рядом и придвинул к себе поближе, крепко обняв за талию.       — Не напомните, когда Вы там были? — сонно спросил Гоголь и удобно уложил голову на чужом плече.       — Достаточно давно, чтобы не помнить его голос, но не настолько, чтобы забыть всю его красу, — Яков мечтательно прикрыл глаза и коснулся бережно волос юноши, навевая на него прекрасный сон об итальянских улочках, сладком вине и беззаботном времени, что их ждало. — Не жалеешь, что я искусил тебя на эту поездку?       — Я за Вами хоть на край света, — уже сквозь дрему прошептал Николай. — Яша?..       — Да, душа моя?       — Я так люблю тебя… Не передать словами, — со всей искренностью и невинностью, что сохранялась в нём, выдохнул Гоголь и ткнулся, как слепой котёнок, в шею мужчины, в ту же секунду задышав ровнее, уснув.       Гуро не сдержал улыбки и провёл пальцами по умиротворённому светлому лицу, убрав тёмную прядь с виска. Как же ценил он эту нежность, честность и безграничную любовь, сокрытую словно в хрустальный сосуд, вверенный в руки демона. И вся эта душевная красота, как бы неуместно это не звучало по отношению к Тёмному, должна быть неизменной.       — Оставайся собой, — негромко попросил Яков у засопевшего в его объятиях Николая.       А иначе и быть не могло.