Оставайтесь собой. Все роли уже заняты

      Двум демонам, не за глаза называвшимся лучшими следователями Петербурга и Москвы, ничего не стоило догадаться, что последнее убийство произойдёт в Петропавловском соборе. Почерк маньяка на предыдущей жертве несколько отличался от других, словно ему не терпелось наконец собрать все необходимые ему сердца и сотворить своё чёрное деяние. Это значило, что последнего человека убийца постарается освежевать как можно ближе к тому месту, с которого всё началось.       — До п-полуночи у нас ещё есть время, но, Яков, нам н-нужно поторопиться, — настойчиво произнёс Эраст, когда прошёл мимо спальни Гоголя, который как раз упрямо застёгивал пуговицы своего сюртука, не слушая уверений старшего демона.       — Николай Васильевич, послушайте, Вам не стоит идти с нами, поберегите своё здоровье!       — Я здоров, Яков Петрович, и хочу видеть того, кто загубил столько невинных душ. Прошу Вас, не останавливайте меня!       — Коля!       «Милые бранятся — только тешатся», — с незаметной улыбкой подумал Фандорин, хмыкнув себе под нос, и сбежал с лестницы, чтобы подготовиться к долгожданной поимке убийцы.       Стоило Якову поймать упрямый взгляд глаз Николая, как ему пришлось сдать все свои бастионы. В этой незабудковой голубизне плескались такая решительность и самопожертвование, что спорить дальше смысла не было. А ещё больно не хотелось портить их отношения, которые только стали налаживаться.       — Молю, только не лезьте на рожон, убийца навряд ли остановится, когда он так близок к своей цели, — негромко попросил мужчина и взял ладонь Гоголя в свою, погладив её большим пальцем. — Обещайте. Коленька…       Не сдержавшись, Яков поднёс руку Николая к губам и оставил на каждом пальце чуткий поцелуй, чувствуя, каким трепетным и безмерно влюблённым взглядом его одарили. Ах, как бы он хотел уберечь этого юношу от напастей, скрыть от злобы их мира и злых языков, но… Разве это возможно, когда в душе Гоголя жило Тёмное начало, ведущее его своей непроторенной тропой?       — Обещаю. Я буду держаться в стороне и не помешаю вам, — для пущей убедительности Николай даже кивнул, в ответ сжав в ладонях руку Гуро.       — Пора!

***

      Почувствовав под ногами твёрдую землю, Тёмный крепче вцепился в подставленную руку демона и выдохнул облегчённо, прикрыв на пару мгновений глаза. Разумеется, сейчас на Заячьем острове они оказались быстрее, нежели если бы поехали на лошадях, но то ведь было привычнее, человечнее, не похожее на мгновенное перемещение в любую знакомую точку мира.       Шпиль Петропавловского собора разрезал ясное ночное небо, рассеивая яркий свет полной луны, благодаря которой вокруг всё было видно как на ладони. Чёрные тени расползались по площади, словно руками тянулись к непрошеным гостям, пытаясь когтями ухватить их за ноги, не дать пройти дальше.       Осмотревшись, Яков взглянул на собор и коротко поджал губы. Именно оттуда устрашающе веяло посторонней силой — демонической, не иначе. Он нахмурился слегка и переглянулся с Эрастом. От проведённых ритуалов эта нечисть стала сильнее, опасно было соваться к ней, но другого шанса им, быть может, больше не представится.       Бесшумно войдя внутрь Петропавловского собора за следователем, Николай оглядел величественное убранство помещений и испытал благоговейный трепет, стоило ему посмотреть на саркофаги, в которых покоились великие люди, чьё имя ныне хотели опорочить. С иконостаса с ужасом в глазах глядели святые, наблюдая за ними. И от этого становилось ещё страшнее.       А по правую сторону от входа, на полу, затихала невинная жертва. Девушка глядела в глаза маньяка и улыбалась, пока он точными движениями руки разрезал её грудь, чтобы достать последнее сердце.       — Полно, мерзость, людей убивать! — не выдержав, воскликнул Гуро и, выхватив стальной клинок, рванул к убийце, спугнув его и не дав окончательно вырезать горячее сердце из несчастной.       От пришедшегося удара нечисть отлетела в сторону одного из саркофагов и, вскрикнув от пронзившей спину боли, сжалась у подножия холодного камня, зло глянув на противника. А Яков всё присматривался, примерялся, смутно представляя, куда всю эту безумную силу, кроющуюся в сердцах, пытался направить убийца.       Ответное нападение последовало в следующую же секунду столь стремительно, что в свете луны блеснул окровавленный скальпель и Гуро не успел среагировать, прижав ладонь к порезанному плечу. Это лишь раззадорило его, но также распалило желание поскорее покончить с поножовщиной: Гоголь, оставшийся позади, ахнул впечатлительно, стоило на пол пролиться демонической крови, и наверняка бы побежал на помощь, если бы не строгий приказ оставаться на месте. Ему ещё Фандорину стоило помочь.       Пока брат отвлекал убийцу, Эраст предал огню сосуды с сердцами, стоящие на могильных плитах, чтобы не дать чёрному ритуалу завершиться, и сорвал висящую у иконы лампаду. В этот миг он ощутил коснувшийся его тела угрожающий холод и недовольно поморщился, сжимая в руке ёмкость с как будто обжигающим маслом. Внутренняя сущность почувствовала, что этим оружием можно причинить вред всем собравшимся здесь, заворочалась недовольно, пытаясь спасти собственную шкуру.       — Нарисуй на полу круг, — приказал Фандорин и протянул Николаю лампаду, поспешив на помощь Якову. Загнать нечисть в ловушку не так просто, ещё сложнее не дать ей уйти на Изнанку, отчего приходилось то и дело дёргать её обратно, хватаясь то за хвост, то за громко хлопающие в воздухе крылья.       Разозлённый, заметавшийся отчаянно убийца глянул на стоящего поодаль беззащитного юношу и рванул к нему, надеясь прорваться на свободу, а заодно и пакость сотворить, убить спутника двух демонов, как вдруг завизжал, опалившись об освящённое масло, залетев в нарисованный на мраморе круг, обратно уже не в силах вырваться. Вскинувшись в узком пространстве, словно бы о невидимые стены стучась, он зло оглядывался и рычал, словно зверь, успокоившись лишь через несколько минут. За это время Яков успел подбежать к перепугавшемуся Гоголю и осмотреть его, убедиться, что с любимым ничего не случилось. Только руки его были облиты маслом, которое хоть и жглось немного, но не уменьшало желание сжать холодные ладони в своих, убеждаясь, что всё в самом деле прошло гладко.       Ещё тёплый труп девицы Фандорин тщательно изучил и вздохнул негромко, закрывая на удивление умиротворённое лицо оторванным куском юбки. Хоть чёрная магия и была остановлена, спасти девушку им так и не удалось. Оставалось выяснить, что за маньяк им попался и какие цели он преследовал, а заодно и самосуд совершить, потому что жить на свете такой гадине даже те, кто обитают наверху, не позволят.       — Ну-с, пакость мерзостная, расскажешь, или клещами правду тянуть придётся? — холодный голос Гуро пробирал до костей, отчего даже Николай зябко повёл плечами.       Писатель всё это время наблюдал за сжавшейся в комочек нежитью, находя в чертах что-то от человека, но не человеческое — груз восьми убитых людей лежал на этих перепачканных чёрных плечах, за которыми дрожали точно такие же облысевшие крылья.       — Ба! Да неужто нам попался один из Двенадцати Духов? Сам Габриэль? — приглядевшись, вдруг воскликнул Яков и в следующую секунду щелкнул пальцами, отчего масло в кругу загорелось грозным рыжим пламенем, опаляя растрёпанные перья. — Говори немедленно, зачем императорскую семью порочил, имя Петра Алексеевича грязнил своими чёрными лапами?       Дух этот зарычал, оскалив клыки, и метнул беглый взгляд на саркофаг почившего Императора, упрямо намереваясь молчать. Что было очень зря: не любящий ждать следователь плеснул остатки освящённого масла в узника, отчего своды собора огласил протяжный крик, переросший в вой и жалобный скулёж. Нечисть сжалась на полу, перебирая в пальцах спутанные белые волосы, покрытые запекшейся кровью и чем-то чёрным, думать о происхождении чего даже не хотелось.       — В… Вос… — нехотя, через силу стал выдавливать из себя Дух, зло поглядывая то на Гуро, то на Фандорина, но избегая смотреть на молодого Тёмного. — Воскресить… Петю, Петеньку…       Существо уткнулось в грязные ладони и запричитало на незнакомом Николаю языке, точно ругаясь и сокрушаясь над чем-то.       — Он был л-любовником Императора, — неверяще произнёс Эраст, с недоумением поглядев на безмолвную каменную плиту. — А ритуал, чтобы воск-кресить его. Восемь сердец т-тех, чьи имена совпадают с почившими царскими д-детьми, добытые в ночь их смерти… Воскресить и даровать в-вечную жизнь.       — А что ж ты тогда не уберёг его? — насмешливо поинтересовался Яков, благодарно кивнув брату — он гораздо лучше разбирался в ритуалах, умел терпеливо добираться до истины. — Жил бы и сейчас с ним, занимаясь всяческими непотребствами.       Фандорин недовольно шикнул на старшего, желая узнать правду без его украшательств, и бесстрастно поглядел на Духа, давая понять, что лучше ему говорить, иначе последствия будут наихудшими. Закатив глаза, Гуро спрятал оружие в ножны и сморщился от проявившейся, наконец, боли в плече. Плотную ткань чёрного пальто промочила кровь, защекотавшая предплечье и даже ладонь, которую демон поспешно сжал в кулак.       — Его сгубил… Владыка, — еле слышно прошептал названный Габриэлем, вздрогнув боязливо, и обхватил свои плечи руками, прикрылся крыльями, в кровь кусая губы и незаметно покачиваясь вперёд и назад, не обращая внимания, как копоть от горящего масла пачкает его тело, медленно пожирает его лохмотья и крылья. — Наслал болезнь, чтобы ник-кому он не достался…       Плач Духа едва ли стих, даже громче стал, но он не помешал следователю домыслить картину истории в целом. Ещё на рубеже двух минувших веков в Аду ходили слухи, что Пётр был наперсником самого Сатаны, оттого в службу ему и приставил Властелин Преисподней Двенадцать Духов, охранявших дарованную чёрную книгу. Но по своей горячности Император, видно, не удержался от соблазна, заигрался с Габриэлем, не зная о жгучей ревности Сатаны.       — Что ж, думаю, наш Властелин сам придумает тебе наказание. Убийства в российском городе, который он так любит… Свидимся ещё не скоро.       Улыбнувшись, когда Дух завопил о прощении, Яков со свистом взмахнул хвостом и ударил тростью об пол, отчего пламя в кругу поднялось к сводам собора и захлестнуло нечисть, унося с собой в Преисподнюю.

***

      — Я, наконец, могу поздравить вас с закрытием дела, — не без удовольствия промурлыкал Яков, вытянув ноги перед собой, с удобством расположившись в кресле.       С такой же облегчённо-спокойной улыбкой напротив на диване сидел Эраст и с хладнокровностью распивал благородное итальянское вино из закромов брата, лениво перелистывая страницы дела об убийствах в столице, часть из которых придётся убрать — среди простых людей точно появятся любопытствующие, желающие узнать, что среди прочих бумаг делают записи о ритуалах и конфиденциальная информация о царской семье.       — Но сколько же н-невинных душ погибло. Он заставлял их д-думать, что жертва приносится во благо. Оттого эти несчастные выглядели т-так умиротворённо, — вздохнув, пробормотал Эраст. — Если б-бы не Вы, Николай, кто знает, ч-чем бы закончилась вся эта история с воскрешением.       Николай, всё это время сидевший на коленях у кресла, смущенно улыбнулся на похвалу и продолжил крепить повязку на плече Якова — с такой царапиной он бы и сам справился, но упускать возможность лишний раз позволить Коленьке прикоснуться к себе, позаботиться в ответ не хотелось. И без того стеснительный Гоголь сейчас с благоговейным трепетом касался горячей кожи рук и как будто бы незаметно задевал обнажённую грудь — пришлось снять сорочку для наложения повязки, — наблюдал за размеренно поднимающимися рёбрами. Такое сокровище следовало держать при себе, чтобы никто не вздумал позариться.       — Но всё же, отчего мы не могли его поймать? Достаточно было проследить за ним, — неуверенно спросил Гоголь, не успев прикусить язык — он уже знал ответ на свой вопрос.       — Габриэль т-так хорошо скрывался, потому что п-прятался в глубине Иного мира. Духи способны спускаться ниже н-нашего, — Фандорин покрутил в руке бокал и откинул голову на спинку дивана, позволяя себе последний праздный день в Петербурге. — Он скрывал л-лицо, играл чужую роль, чтобы оставаться н-незамеченным.       — Зло всегда скрывает своё истинное лицо. Но вот Добро, — Яков лукаво поглядел на устроившегося рядом на полу Николая, погладил его чёрную макушку, — редко носит маску.       Юноша зарделся и опустил взгляд, но улыбаться не перестал, точно мечтая о чём-то.       Мягкое, приятное молчание прерывали утренние трели мелких птиц в аллее. Безмятежность так и висела в воздухе, путалась в лёгком тумане, стелющемся вокруг озера, и задувала едва ощутимым освежающим ветерком в открытое окно гостиной на первом этаже. Сама природа благоволила их заслуженному отдыху.       — Что ждёт Габриэля? — осторожно подал голос Николай, подняв ощутимо потяжелевшую голову, с трудом держа глаза открытыми — сказывались бессонная ночь, переходящая в утро, и болезненная поимка убийцы.       — Яхонтовый мой, не нам волноваться о нём. Заслуженное наказание будет достаточно суровым, — Яков выпрямился в кресле и обратил внимание на засыпающего Гоголя, не удержав улыбки. — Впрочем, сложно придумать нечто более ужасное, чем потеря любимого человека.       Серьёзный сосредоточенный взгляд тёмно-карих с винным оттенком глаз пал на чуть привставшего Николая, мигом потерявшегося от встрепенувшегося в груди волнения. Словно вот-вот протянет Яков ладонь, сожмёт пальцы на узком подбородке и склонится, награждая тонкие губы чувственным поцелуем. Он, правда, протянул руку, но только затем, чтобы погладить растрёпанные волосы, одаривая юношу нежной улыбкой.       — Тебе бы спать лечь, душа моя. Хватит истязать своё тело, мы заслужили отдых.       С настойчивостью Гуро у Гоголя не было сил спорить, а потому пришлось подниматься с пола и уходить, прежде всё же прощаясь с Эрастом — тот собирался уезжать, а сон юношу мог не отпустить вплоть до завтрашнего утра.

***

      Эраст действительно на больший срок не задержался. В сумерках запахнул пальто и сверкнул лукаво глазами, коротко прижавшись губами к щеке брата. С таким желанием рвался к себе обратно, в Москву, словно там его уже поджидало новое дело и ни о каком отдыхе и речи быть не могло.       Но наступившим спокойствием Гуро слишком дорожил, чтобы сейчас беспокоиться о завтрашних делах. Слуги тоже будто бы почувствовали облегчение хозяина и повыбирались из своих укрытий, вновь заработали в прежнем ритме, время от времени подрагивая в углах коридоров и комнат.       В своей спальне Яков привычно склонился над столом, хмурясь от слишком дрожащего света свечей, и неторопливо выписывал второй вариант дела, «человеческий». Ему ничего не стоило по памяти в точности до последней точки заполнить страницы, успев заучить скудную информацию, дополняя её своей, чтобы поимка преступника оказалась как нечто само собой разумеющееся, а не чем-то из сверхъестественных возможностей следователя из Третьего отделения. Гуро мог бы оставить всё это дело на писаря, но уж больно не хотел он Гоголя лишней писаниной нагружать. А там уж, когда часы отбили второй час ночи, томик Гёте в оригинале сам прыгнул с полки в руки демона.       Яков прочитал лишь несколько первых страниц трагедии, когда услышал шаги в коридоре. Николай толкнул дверь и замер на пороге, словно бы решаясь на отчаянный поступок. Но, как мог заметить мужчина, в ясных глазах не было страха и даже сомнения. Лишь собственное осторожное, подрагивающее возбуждение, темнеющее в глубине расширенных зрачков.       Сев ровно в своём кресле, Яков не глядя отложил в сторону книгу и, сохраняя молчание, проследил за неторопливыми шагами юноши, медленно опуская ресницы и так же их поднимая, осматривая дорогое сокровище, угодившее в лапы зверя. На Николае, кроме рубашки, ничего не было надето, а потому тонкие пальцы то и дело трогательно старались оттянуть край белой ткани пониже, тем самым натягивая её на паху. И именно от этого нескромного взгляда у Якова перехватило дыхание — льняная ткань чувственно очерчивала крепнущий член, прижимая его к животу, а ниже, под краем сорочки, светлая кожа обретала розоватый оттенок, словно бы всего несколько минут назад о неё что-то тёрлось.       Хотел бы Гуро поглядеть, как его тёмное сокровище подготавливало себя, стыдливо обхватывая бёдрами руку, пока пальцы проникали в тугой вход, — но об этом он подумает позже, уж точно не тогда, когда Николай, не разрывая зрительного контакта, опустился на его колени, обхватив руками шею, и с тихим вздохом разрешил коснуться мягкой, податливой дырочки.       Яков крепко обнял узкую талию, задрав край рубашки чуть ли не до лопаток, и, опустив подбородок на острое плечо, с удовольствием поглядел на то, как Гоголь прогнулся, вскинул бёдра, стоило горячей ладони огладить круглые ягодицы и скользнуть широким жестом между ними, потерев пальцами чувствительную промежность. Николай в объятиях ощутимо напрягся и качнулся, прижимаясь грудью к груди, полностью доверяясь демону. И это доверие, в свете минувших дней, дорогого стоило.       — Ты невероятно красив, — шёпотом произнёс Яков, вновь оглаживая небольшие ягодицы, удобно лёгшие в ладони. — Драгоценный, прекрасный мой. Мой.       Последнее слово он выделил голосом, заставляя вздрогнуть от собственнических нот, но в то же время вселяя уверенность во всепоглощающую нежность и заботу, которой обещал отныне окружить юного Тёмного. И Николай верил, ни секунды не сомневаясь.       Тёплые сухие губы коснулись мягкого места под ухом, лёгким прикосновением скользнули ниже, на чувственно пульсирующую вену, по которой с лёгкостью можно было отсчитать частое биение влюблённого сердца. Уже ради того, как прогнулся юноша, как переставил колени, разведя их предельно широко, чтобы прижаться теснее, как сильнее вцепился пальцами в ворот рубашки, — ради всего этого хотелось приласкать его ещё отчаяннее, как в последний раз, чтобы показать свою нездоровую зависимость от тёмного ангела.       Жгучие поцелуи покрывали тонкую белую шею, и Гуро без зазрения совести оставлял на ней расцветающие засосы, прислушиваясь к участившемуся дыханию и сладко сминая в ладонях мягкие ягодицы. Страшно хотелось опрокинуть Николая на кровать, вжаться между его раскинутыми ногами и сорвать первый сладострастный стон, медленно толкнувшись в разгорячённое, подготовленное нутро. Но нельзя, не стоило торопить события — впереди у них ещё много времени, чтобы всё успеть.       Николай осторожно, опираясь на надёжно поддерживающие его руки, опустился на твёрдый член и, откинув голову назад, простонал долго, требовательно. Юркий язык скользнул между приоткрытыми красными губами, и мужчина ловко поймал его в глубоком поцелуе, прижав к себе затрепетавшее юное тело, про себя отсчитывая несколько секунд.       — Пожалуйста, — в тишине комнаты наравне с возбужденным дыханием эта просьба прозвучала отчаянно и моляще, и отказать ей было никак нельзя.       Движения Якова плавные, размеренные. Он вскидывал бёдра, входя в разгорячённую, жаждущую дырочку, и, откинувшись на спинку кресла, с восхищением наблюдал за изменением выражения лица своего возлюбленного: он хмурил тонкие брови, закусывал с отчаянием нижнюю губу, отчего та раскраснелась ещё сильнее, и в ответ ласкал взмокшими ладонями такую же грудь, забравшись под расстёгнутую рубашку демона, стреляя возбуждённым взглядом из-под ресниц. Красив, ой как красив Тёмный, расправивший плечи и лёгким движением руки откинувший влажную прядь волос со лба. Выгнувшийся, когда горячо пульсирующий член издевательски медленно выскользнул и так же, до влажного шлепка кожи о кожу, вошёл. Распахнувший губы и застонавший, когда каждое движение стало взрывать фейерверки острых чувств во всём его теле, концентрируя подобное морю огненных роз возбуждение в паху.       Каждый толчок подкреплялся вздохом вкупе с мягко сжимающимися стенками. Медленно, чувственно, жарко. Николай сам принялся двигаться, сперва неуверенно покачивая бёдрами, а после, уперевшись ладонью в колено Якова, поймал необходимый ритм и застонал громче, сладостнее.       Каждый миг мог оказаться последним перед оглушающей волной, бурлящей в паху. Гоголь был готов сорваться после первого же прикосновения рук мужчины, когда он только опустился на его колени, но желание принести наслаждение возлюбленному пересилило стремление к собственному удовлетворению. Бёдра, покрытые мелкими синяками от жёстких прикосновений пальцев, ощутимо дрожали в руках демона — Тёмный уставал, заметно замедлялся, с трепетом замирая, когда полностью опускался на стоящую плоть. И каждая эмоция на юном лице голосила о том, что юноше не хватало всего нескольких движений, чтобы упасть в пугающе-восхитительную непроглядную бездну.       Оттого он и не ожидал, что его крепко прижмут к груди и бережно переложат на постель, вжимаясь пахом между широко разведёнными ногами. Николай распахнул влажные ресницы и глядел, любовался, как над ним склонялся Яков, дышал тяжело и смотрел в ответ потемневшими, мутными глазами. Для них обоих происходящее было новым началом: Николай вновь доверил себя в чужие руки, позволил попробовать вновь всецело завладеть им, ни на секунду не усомнившись в собственном решении.       Опустившаяся на подтекающий смазкой член ладонь сделала всего несколько торопливых движений, и Гоголь вскрикнул пронзительно, выгнулся, комкая в пальцах простыни, и задрожал, когда сквозь мглу ощущений горячей руки на болезненно-пульсирующей плоти и стекающего по животу семени Яков совершал последние восхитительно сильные глубокие толчки, едва не срываясь следом за грань. Он вышел из пульсирующего нутра и, обхватив ладонью оба члена, зажёг ослепительную вспышку удовольствия под веками, сорвав с губ юноши очередной громкий вскрик.       Гоголь не помнил в красках, что было после. Нежные руки, совсем не похожие на те, что властно сжимали его тело, избавили его от сорочки, стёрли тёплой тканью их смешавшееся семя с живота и бережно уложили на подушку, укрыв лёгким одеялом. Николай вдруг даже стал мерзнуть, отчего издал недовольный звук, но в следующий же миг удовлетворенно вздохнул, когда кровать рядом прогнулась под весом, а к боку прижался горячий, такой же полностью обнажённый мужчина. И от его тесного присутствия, жаркого дыхания куда-то в макушку и чутких поглаживаний, вызывающих мурашки по всему телу, на душе стало невероятно хорошо. Настолько, что Коля, осмелев, сам потянулся за поцелуем, спутавшись ногами с чужими и обняв цепко за шею, не желая отпускать.       А Яков никуда уходить и не собирался.       Он в ответ коснулся ладонью изогнутого бока, погладил поясницу и трогательно напрягшиеся ягодицы, в следующую же секунду ставшие податливо мягкими. Довольство от вседозволенности захлестнуло демона, тяжело было удержаться от нового поцелуя, не подмяв под себя Тёмного. Под любовным взглядом он размякал, подставлялся под новые поцелуи и прикосновения и шептал в губы несуразные глупости, от них же и покрываясь лёгким румянцем.       — И я люблю тебя, душа моя.       Взмахнув тёмными ресницами, Николай улыбнулся искренне и, не удержавшись, хихикнул, когда мягкая чёрно-белая кисточка щекотно скользнула по внутренней стороне бедра.