Всерьез

      «Тридцать семь лет, а ты прячешься в собственной ванной от подростка, которого привел домой. У ног которого только что стоял на коленях. Следы чьего удовольствия носил на шее, как ожерелье, а вкус его до сих пор остался на языке — соленый, резкий и сладкий».        Господи, я же совершенно ничего о нем не знаю, и все равно пошел на такой риск. Не слишком большой, по правде говоря, но мне ли не знать.       Кажется, хлопнула входная дверь.       Слава богу. Слава богу. И плевать, что он мог что-то вынести — главное, ушел.       Я уселся на пол и постарался унять дрожь и убедить себя, что чувствую облегчение. В какой-то мере так и было. Я боялся того, что мог сделать, останься он. Подполз бы к его ногам, возможно, умолял бы коснуться меня, сделать мне больно, использовать — делать все, что захочется. Позволил бы себе полностью потерять рассудок от парня, который до меня едва дотронулся.       Шея потеплела от воспоминаний о его руке.       Казалось, кожа вот-вот лопнет от распиравшей меня ноющей боли и пустоты. Он ушел, а я даже не спросил, как его зовут. Собирался думать о нем как об очередном незнакомце — человеке, которому позволил бы выжать из меня некоторую долю того, в чем нуждался, в обмен на тень покорности. Но дали мы друг другу — практически дали — совершенно другое.       Неудивительно, что я сбежал. Да что вообще может быть между этим яростным хрупким созданием и мной? Я вообще когда-нибудь был таким же искренним и беспомощно юным, настолько оголенным и горящим желанием? Тем, кто смог разжечь меня нынешнего своей странной силой.       Я встал, не обращая внимания на протестующие колени, забрался в душ и выставил режим града. Надежда заглушить таким образом то непонятное, что он во мне разбудил, оказалась напрасной. Уткнувшись лбом в кафель, я содрогался от раздирающих желаний и чувствовал себя бесплотным призраком в клубах пара, пока не обнаружил, что трусь о кожу своей такой знакомой ладони. Какое же это пустое удовольствие без чего-то, нет — кого-то, кто придал бы ему значение.       После всего, что я сделал или не сделал, я не заслужил права думать о нем, и по крайней мере на это мне хватало самодисциплины. Хотя бы на сейчас, а уж после… В следующий момент я поймал себя на том, что представляю его невысокую худую фигуру исчезающей в темноте.       С ним все будет нормально, у меня нет абсолютно никаких причин для беспокойства.       Почти двенадцать тысяч пассажиров автотранспорта в Лондоне пострадали в авариях в 2012-м. Пять тысяч пешеходов и четыре с половиной тысячи велосипедистов. Около двадцати трех процентов обращений в травматологию связано с ранениями от огнестрельного или холодного оружия. Только на прошедшей неделе я выезжал на шесть ножевых, для одного из которых потребовалась торакотомия прямо на месте, и два случая стрельбы, хотя первый оказался ложной тревогой.       Но с ним все будет хорошо. А даже если и не будет, как я узнаю? Мы друг другу никто.       Я выключил воду, вытерся и надел халат. Я устал, но не мог заставить себя остановиться, словно колокольчик, которого мотает ветром, и бродил по собственному дому как чужой.       Он не оставил никаких следов, даже там, где я стоял на коленях и смотрел, как он себя трогает. Где, словно о скалы, разбился о его слова.       Я пересек комнату и подошел к книжной полке, вытащил один из томов «Танца», затесавшегося между медицинскими пособиями и журналами, и пролистал его, как будто гадая на семейной Библии: этой реликвии, этом талисмане, который Роберт забыл забрать.       Я заварил себе чай и не сделал ни глотка.       А потом поднялся в спальню наверху («Ясненько, Синяя Борода»). Замер посередине всей этой пустоты, ожидая, что вот сейчас она обретет смысл, и слушал шум дождя. Я потерял счет времени. И наконец-то заплакал. Потому что, если говорить начистоту, ничего эта комната уже не значила. Просто пространство между четырьмя стенами, а я был один и одинок. И плохо обошелся с другим человеком только из-за собственного эгоизма и страха, а ведь я никогда не хотел стать таким. Какой стыд, какая утрата, сколько нереализованного желания. Горько, ничего не скажешь.              Я уже забирался в постель, когда раздался звонок в дверь. Сперва показалось, что кто-то ошибся адресом, и я засунул голову под подушку, чтобы не слышать шум, но он так и не прекратился. Так что пришлось снова влезать в халат и нехотя идти открывать.       На пороге стоял крайне взъерошенный девятнадцатилетний мальчишка. Каждая жила его худого тела натянулась так туго, что он практически вибрировал, но глаза под мокрыми ресницами смотрели в пол.       — Слушай, я все-таки не откажусь от этого кода клиента, ладно?       — Боже мой, что случилось?       — Да не хотел я вызывать твое шлюшное такси, понятно?! — Он уставился на меня яростным взглядом. — Но метро уже закрылось, а в автобусы лучше не соваться, и потом начался дождь, у меня разрядился телефон, и я больше не мог идти по навигатору, так что пришлось вернуться.       — А куда тебе надо было?       — Табернакл-стрит.       — Шордитч? Это же в нескольких километрах отсюда.       — В восьми, если верить Гуглу.       — Я не хотел, чтобы…       — Чего ты не хотел? Нет, серьезно? Чего?       У меня не было для него ответа. Он прав.       — Извини.       — Не стоит… вот честно… не надо. — Его голос звучал сухо, устало и без искорки. Моих рук дело. — И вызови мне такси. Я домой хочу.       Я презирал себя, в особенности ту мою часть, которая хотела простого решения: прощение в обмен на боль. Жизнь устроена по-другому, и если уж облажался, то это навсегда.       — Мне правда… — и тут я остановился. Снова эгоизм — держу его под дождем, доказывая свою искренность. С чего бы он мне поверил? С чего ему должно быть не все равно? Я же не дал повода. — Разумеется. Подождешь внутри?       — Без разницы. Еще мокрее я уже не стану.       — Зайди, пожалуйста. Не хочу, чтобы ты из-за этого простудился.       Он сердито сверкнул на меня глазами, сунув руки в карманы.       — Ага, конечно.       Его тон настолько напомнил типичный подростковый, что хотелось пнуть себя за то, что довел до такого своим легкомысленным обращением. Я подвинулся, и, секунду помедлив, он вошел внутрь, принеся с собой поток холодного влажного воздуха.       — Черт, — пробормотал он, переминаясь в хлюпающих кедах, — твой ковер.       — Он меня правда не заботит. — Эхо моих собственных слов больно царапнуло.       Я закрыл дверь, включил свет в коридоре и потянулся за телефоном.       — Бли-ин. — Что бы это ни было в его голосе — теплота, кажется, — оно меня совершенно огорошило. А в следующий момент его мокрое тело прижалось к моему, ледяные ладони легли на щеки, и он наклонил мое лицо к себе. — Черт, я же знал про вывод из сессии.       Я беспомощно уставился на него, моргая в недоумении, и даже не думал отодвигаться.       — Ч-что?       — Ты плакал.       — Я…       — Слушай, ну я же вижу. Глаза все красные.       А у него — цвета мокрых ирисов. Дивные. И мне стало стыдно.       — Это же из-за меня, да? Вашу мать.       Я выдавил из себя что-то, отдаленно напоминающее улыбку.       — Не льстите себе, юноша.       — Тогда почему?       Что я мог ему сказать? Что всей душой скучал по тому, чего у меня, может, никогда и не было. Или что я хотел того же, что и он, и тоже не мог этого найти. К моему ужасу, глаза защипало от слез.       Он обнял меня и крепко прижал к себе. Глупенький, слишком искренний, слишком красивый мальчик. В следующую секунду я нагнулся и уткнулся лицом в его мокрую шею, вдохнул запах дождя и тумана с ноткой пота и тоже обхватил его руками. Пока он не начал мелко дрожать, и холод не просочился и под мой халат.       — Мне тебя хотелось послать к чертям собачьим, — пробормотал он.       — Прости.       — Вообще, кто так, на хрен, делает, а? Сначала взрывает тебе мозг, а потом вышвыривает на улицу.       — Прости меня, пожалуйста.       Он отстранился и коснулся уголка моего глаза кончиком ледяного пальца.       — Это частично из-за меня, да?       — Да. Из-за тебя. Частично.       — Хорошо. То есть нет… не в смысле «хорошо», но мне нужно было знать, что тебе не совсем пофиг.       — Извини, что попытался притвориться, будто это не так.       Он всмотрелся в мое лицо, словно разглядывал что-то сквозь морозное стекло.       — Что-то ты много извиняешься.       — Когда веду себя по-свински — да, — кивнул я.        Мне не хотелось вдаваться в подробности темы извинений. Каким ужасно беспомощным себя чувствуешь, когда не остается ничего, кроме как ждать прощения, которое не заслужил и уже не заработаешь. Я ненавидел быть прощенным едва ли не больше, чем быть отвергнутым. Это слишком напоминало долг, который невозможно отдать. Вместо этого я сказал:       — Тебе не стоит стоять в сырой одежде.       — Почему? — спросил он с угрюмым взглядом. — Что, предлагаешь снять ее с меня?       Это был скорее вызов, чем заигрывание, но боже мой. Ребенок не должен заставлять меня краснеть. Вот только он уже совсем не ребенок. Поэтому я залился краской.       — Слушай, — продолжал он, — да брось ты, все нормально. Мы же не в восемнадцатом веке каком. Мне не грозит подхватить простуду и типа скончаться на оттоманке.       — Я бы мог положить твои вещи в сушилку, если ты не против?       Он нахмурился.       — Знаешь что, не нужно мне твоего шлюшного такси, и жалостливой сушилки тоже не надо.       — Вообще-то, это виноватая сушилка.       — Да-а, у тебя определенно дар к убеждению.       На коленях ты или нет, у людей все равно найдутся способы оголить все твои нервные окончания. Я набрал в грудь воздуха, и он провибрировал между нами, как моя кожа от его команд.       — Я, если б не заставил тебя уйти, так бы и ждал тогда у твоих ног, и умолял бы делать со мной, что хочешь. А потом, не знаю, может, ты бы остался на ночь, и, может, мы бы постирали твою одежду. Для меня это не ново.       Он с хлюпаньем засунул руки в карманы.       — Мне реально больше нравится такая версия. Особенно про умолял.       — Ну, я не умоляю дать мне высушить твои вещи, просто предлагаю.       Повисла пауза, во время которой произошел взлет и падение минимум шести или семи цивилизаций, увенчавшаяся кивком. Он начал стаскивать кеды, не развязав при этом шнурки, а я пошел за полотенцем.       К моему возвращению он ждал в холле со скомканными носками в руке. Намокший, он почему-то выглядел очень маленьким, и его костистые босые пальцы показались мне удивительно красивыми.       Я представил его руку у себя в волосах, толкающую меня вниз. Как оно будет — этот инстинктивный момент возмущения, а за ним — долгое темное скольжение вниз, в стыд и наслаждение от того, что меня как будто заставили делать что-то, что я и сам хотел. Я бы слизал капли дождя с его ступни.       Я провел его в кухню.       — Цоколь в домах с поднятым первым этажом — это так странно, — сообщил он, тихо шлепая босыми ногами по деревянному полу, — вроде как подвал, но вообще-то и нет, и ты не на одном уровне с улицей, но в то же время на одном уровне с садом. Блин, как это вообще работает?       — Расширение пространства-времени, — совершенно серьезно ответил я. И было так приятно, до нелепости, услышать его смех.       Он встал у лестницы, пока я открывал дверь, за которой пряталась стиральная машина с сушкой, и выбирал нужные настройки.       — Э-э, неплохо у тебя тут, — прозвучало оно крайне неуверенно.       — Спасибо.       — И кастрюли все развешаны на этой… вешалке.       Я кивнул.       Затем была буквально доля секунды молчания, еще более неловкого, если это вообще возможно, чем беседа. А потом он воскликнул:       — Охренеть, это что, АГА?       — А? — Я рассеянно посмотрел на сладко спящего чугунного бегемота, что со стороны наверняка выглядело абсурдно — можно подумать, я не знаю обстановку в собственной кухне. — А, да.       Завороженный, возможно, «классическим дизайном, выдающимся качеством», он прошел в комнату — осторожно, как жеребенок — и, проводив глазами плиту, подошел наконец к стиральной машине. Взялся за низ футболки, потянул вверх. И замер.       — Ты же не будешь смотреть, да?       — Господи. Извини. Нет.       Я отвернулся. Перед глазами стояла полоска бледной кожи, как будто я увидел ее во вспышке фотокамеры. Затем послышался шорох ткани, скрип молнии и, наконец, щелчок дверцы и гудение стиральной машины. Развернувшись, я обнаружил его покрытым от талии вниз до самых щиколоток полотенцем, а вверх до шеи – мурашками, сжавшимся и дрожащим.       — М-мать вашу, холодно-то как.       Он метнулся к АГе, сверкнув поджарым бедром, ненадолго промелькнувшим в разрезе его самодельной тоги.       На его груди, шее и плечах до сих пор поблескивали капли дождя. Сквозь левый сосок была продета серьга в виде стрелы, а на ключицах виднелись следы от старых прыщей. В этот момент он выглядел невероятно хрупким — одни кости, и юность, и неуклюжая угловатость. Но было в нем и что-то еще, глубокое ровное пламя — убежденность, возможно, или смелость, инстинктивное бесстрашие, которое с легкостью разъедали годы. Мне хотелось снова оказаться на коленях. Позволить ему гореть, настолько легко и свободно, насколько вынесли бы наши сердца.       — Может, хватит уже пялиться? Я и сам знаю, что гордиться тут особо нечем, но что есть.       — Извини, — а что мне еще оставалось ответить? «Ты такой красивый. Пожалуйста, дай мне… пожалуйста…» Когда он стоит почти раздетый в доме у чужого человека? — Насколько я помню, крутить она будет около часа. Не хочешь пока выпить чего-нибудь теплого? Или, может, еще одно полотенце? Переодеться во что-то?       Боже мой, почему мне раньше этого в голову не пришло?       — Я тебе одолжу что-нибудь.       — Да, было бы неплохо. Мне главное высохнуть и согреться.       Капля воды, серебристо блеснув в приглушенном свете, медленно сползла с его вихра, повисла на секунду и упала на шею. Он вздрогнул, и она расщепилась на бесконечные, мельчайшие потоки, заструившиеся по его коже.       — Может, ванну примешь? — предложил я. — Если хочешь.       Он переступил с ноги на ногу:       — Не напрягайся. Я знаю, что тебе стыдно и все такое, но это уже чересчур. И вообще, можешь идти спать, или что ты там делал, а я заберу свои шмотки, как досушатся, и вызову то такси.       Я оперся бедром на деревянный в деревенском стиле стол в центре кухни.       — Не думаю.       — Что, боишься, что сопру твою АГу, если отвернешься на секунду?       Он заставил меня улыбнуться, и это было такое странное ощущение — ты стоишь тут, в собственной кухне, разговариваешь с сердитым мальчиком в полотенце, а губы расплываются в улыбке.       — Если сумеешь такую унести, значит, ты ее заслужил.       Он подобрался ближе, до сих пор дрожа. Как просто было бы взять и заключить его в кольцо своих рук, согреть теплом тела. Просто и совершенно невозможно. Даже неправильно. И меня передергивало внутри от собственного — как назвать? — лицемерия, что ли, когда стоять перед ним голым на коленях можно, а продемонстрировать такой элементарный жест гостеприимства — нельзя. По правде говоря, отрицать интимность первого было легко (хоть я и не смог, когда сбежал и спрятался от него), а вот второго — куда труднее.       — Это, слушай. — Он сжал руки в кулаки. — Эта ванна твоя будет с пеной?       Я уже давным-давно не принимал ванны. Как правило, предпочитая или машинально выбирая душ. Но в углу шкафа должна найтись пара бутылочек.       — Возможно.       Он посмотрел на меня свысока. Уж не знаю, как ему это удалось, моему маленькому, завернутому в полотенце принцу.       — Ну, тогда давай.       Так что мы гуськом протопали наверх, и я набрал ему ванну и вылил туда, наверное, с полбутылки Radox Nourish.       — Куда. Ну ты вообще.       — Что такое?       — Нормальная человеческая дозировка — один колпачок, не знал?       Он был прав. К тому моменту, когда я решил, что краны, пожалуй, стоит закрыть, ванна состояла, по большей части, из горы пены.       — Ну, я, э-э, не стану мешать. Сиди, сколько хочешь.       — А тебе спать не пора? Поздно ведь.       — Около трех утра, пожалуй, но завтра у меня выходной. — Я видел, как он горел желанием задать миллион личных вопросов. — Так что, — быстро продолжил я, — все нормально.       Высыхающие волосы снова скрутились на концах, и он рассеянно намотал на палец длинную прядь.       — Не хочешь составить мне компанию?       — Лучше не стоит. — Я даже похвалил себя за то, как ровно сумел это сказать.       — Не обольщайся. Я не имею в виду потереть мне спинку, просто поговорить.       Вместо того чтобы погрузиться в фантазии о струях воды на гладкой мокрой коже под моими ладонями, я взглянул на него исподлобья.       — Да все ты имеешь.       — Ладно-ладно, имею. — Он на секунду удержал мой взгляд и отвернулся, уголки губ нахально дернулись вверх. — Ну, а что ты сделаешь? Не вышвырнешь же меня на улицу? Хотя...       Не надо было смеяться, его это только раззадорит.       — У тебя вообще пощады не проси, да?       Он тут же встрепенулся и уставился на меня своими глазами, словно стрелами — смертельно острыми и с кобальтовыми наконечниками.       — Проси. Очень даже проси. — В его голосе появилась хрипотца. — Я дарую пощаду, когда есть нужный стимул.       — Ну, я тебя больше не стимулирую. — У меня, напротив, был тон доведенного до ручки учителя. — Так что залезай уже.       — Но ты ведь останешься, да?       Господи. Как он умудряется так быстро переходить от коварства к беззащитности? У меня голова шла кругом, и я чувствовал сладкую беспомощность в этих путах из шелка и озорства.       — Может, тебе еще и сказку на ночь почитать?       — Винни-Пуха?       — Залезай, а то я тебя утоплю сейчас в этой чертовой ванне.       Он царственно махнул рукой.       — Тогда отвернись.       Я вздохнул и отвернулся.       Шорох упавшего полотенца. Потом плеск и сдавленный вскрик.       — Ч-черт, горячо.       — На то она и ванна.       Я рискнул взглянуть через плечо, и когда это не повлекло за собой визгов и криков об оскорбленном достоинстве, затянул потуже халат и присел на мраморную ступеньку, ведущую к утопленной в полу ванне. Все же менее унизительно, чем устроиться на сиденье унитаза, но я все равно почему-то чувствовал себя как… прислужник, консорт, игрушка для капризного принца-подростка.       И часть меня пищала от восторга.       Я представил немилосердный холод камня под коленями. Как оттягивают кожу цепи на запястьях и щиколотках. Может быть, даже щиплющий вес зажимов на сосках… может… может, и другие издевательства. Ему же захочется украсить свои игрушки.       «Господи, о чем я думаю?»       Мне вдруг стало тяжело дышать в этой наполненной паром комнате, и я отвернулся, стараясь найти более удобное положение в коконе липкой жары.       Мой гость, мой позор, мой воображаемый королевич свернулся на одном конце ванны, подтянув ноги к груди, и мне были видны только бледные бугорки его коленей, возвышающиеся из мыльных облаков. Он широко улыбнулся.       — Я бы не заставил тебя читать мне Винни-Пуха, правда.       Я почувствовал ловушку, но не представлял, какую форму она примет.       — Рад это слышать.       Повисла пауза. Он бездумно водил пальцем по пене, делая в ней дорожки.       — Ты бы мне читал что-нибудь другое.       Я твердо приказал себе не спрашивать, что именно. Подвох был слишком очевиден.       — Как насчет… — лукаво прищурился он. — Как насчет…

Закрой глаза его ясные, и пусть он противится, Свяжи легкие члены его против воли. В губах его пусть твои змеи поселятся, Руки его твои изуверства множат.

      Я спрятал лицо в сгибе локтя, опершись им о бортик ванной. Я бы не вынес сейчас его взгляда — только не оголенный до костей под лезвием его слов.

Днем твой голос пронзает его, на закате Он во снах тебя видит и стонет. Разжигай его пламя в ночи, подчиняй, и пускай же Наяву и в плену снов он колени преклонит.

      Звук, вырвавшийся у меня из груди, хоть и приглушенный, эхом отразился от плитки и каким-то образом стал невозможно громким, невозможно беззащитным. Понятия не имею, что это за стихотворение, но слова впились в меня как репей.       И да — для него, для его удовольствия, я бы их повторил. Для моего безжалостного, улыбающегося принца.       — Как тебя зовут? — спросил он.       В тот момент я принадлежал ему и потому ответил.       — Лоренс Дэлзил. Большинство зовут меня просто Ди.       — А в клубе называли Лори.       — Лори — это для друзей, — резко поправил я его.       — Я буду звать тебя Лори.       Я приподнял голову.       — Ты будешь звать меня так, как я скажу.       — Я с прицелом на будущее.       — Друзьями мы в будущем не станем.       Он уставился на меня сквозь угольно-черную челку намокших ресниц и моргнул. Я почувствовал себя последним козлом.       — Пожалуйста. — И глаза его стали огромные-огромные. — Пожалуйста, можно мне звать тебя Лори? Мне так больше нравится.       Этому ребенку только палец дай. Хотя можно подумать, я с самого начала того не знал.       — Ну ладно, ладно. — Не самая изящная капитуляция, но когда они такими вообще бывали?       Он брызнул на меня водой. Озорной завоеватель.       — А я — Тоби. Тоби Финч.       Я понятия не имел, что сказать — для «приятно познакомиться» было уже несколько поздновато — и просто кивнул. Тоби. Его зовут Тоби. Кажется, будто я об этом всегда знал.       Он внезапно разогнулся и исчез в вихре рук-ног и блестящей кожи под шапкой пены. А через пару секунд всплыл, стряхивая воду с волос, и откинулся на спину со вздохом абсолютного плотского упоения.       — Блин, когда согреваешься после того, как весь продрог — это лучшее чувство в мире.       Как наслаждение после боли. И у меня стояло как у озабоченного подростка от одного его восторга.       Он потянулся, пытаясь достать пальцем ноги до кранов.       — У тебя суперская ванна. Вообще не помню, когда я в последний раз так отмокал. То есть… — Он с плеском сел, на этот раз сдвинув достаточно пены, чтобы я краем глаза поймал очертания его паха, изгиб лодыжки, борозды ребер, — я моюсь, конечно, и все такое. У нас душ стоит в лофте.       Мне не следовало поддерживать разговор.       — Ты живешь в лофте?       — Да, на верхнем этаже бывшей табачной фабрики. Один мужик подарил его моей маме.       — Твоей матери подарили лофт?       — Ага. — Он поднял из воды руку и оглядел ее. — Смотри, у меня уже пальцы сморщились.       Подозреваю, что это была не самая тонкая попытка сменить тему, и я не стал настаивать. Сам же сказал, что друзьями нам не быть.       — Значит, пора вылезать.       Он повторил уже знакомый мне жест «отвернись». Я встал и вздохнул — нет, ну это уже дошло до смешного.       — Тоби. — Он вскинул голову, услышав от меня свое имя, мне и самому было приятно его произнести. — Тоби, ты правда думаешь, что я превращусь в похотливое животное, неспособное себя сдерживать, от одного вида твоего обнаженного тела?       К моему ужасу он залился краской и скрутился в комочек на дальнем конце ванной.       — Господи, нет. Я просто… Стесняюсь я просто, понятно? Похотливое животное. Скажешь тоже.       — Ты… чего? — тупо повторил я. Этот мальчик, который отбрил меня в БДСМ-клубе, поставил на колени, сообщил все то, что он хочет со мной сделать, показал свои желания и себя в состоянии неприкрытого экстаза, вернулся ко мне, несмотря на ливень, потому что он гордый, но не глупый… и стеснялся?       Он молча уткнулся лбом в колени. Так что я взял с трубы чистое полотенце и развернул его в руках как простынь.       — Я закрою глаза.       — Ладно, только не подглядывай.       — Обещаю.       Снова плеск. Я старался не представлять себе, как по нему стекают, искрясь, капельки воды, а потом почувствовал его — не само тело даже, а скорее исходящее от него тепло — и сомкнул края полотенца, только в последний момент осознав, что, по сути, обнимаю Тоби.       Он ответил мне своим очередным довольным «ммм».       — Хорошо-то как.       — Ты девственник?       Я открыл глаза в изумлении от собственных слов. Какого черта я вообще задал такой вопрос? И так в лоб. Это вообще меня не касалось от слова совсем.       Он напрягся в моих руках и дернул на себя край полотенца, развернувшись с возмущенным взглядом.       — Я сказал, что стеснительный, а не сексуально недоразвитый.       Господи, вот черт меня дернул…       — Ты же еще такой молодой, и вообще это абсолютно нормально…       — Слушай, ты, я уже сто лет не девственник. У меня первый секс был в четырнадцать.       Во мне что-то вспыхнуло, что-то горячее, острое и тошнотворное, как кислота.       — Тоби, я…       — Да никакого криминала. Это было с моим лучшим другом из класса. Мы решили, что потом поменяемся, и я дал ему себя трахнуть, но после он струхнул и больше никогда со мной не разговаривал. — Он пожал плечами. — Но у меня с тех пор были еще парни, и даже не один.       Он так гордо это заявил, как будто до сих пор вел счет.       — Прости, что сомневался в твоей… распущенности. Просто, ну, меня-то ты уже всего видел.       — Вот именно, — уставился он мне в глаза, по-прежнему сжимая полотенце у шеи. — Видел.       — Так чего же тогда стесняться?       Он тяжело и даже несколько подчеркнуто вздохнул.       — Может, потому что ты выглядишь так, а я вот так.       Я даже на секунду не понял, о чем он. Намек, что я уже старый? А потом вспомнились все те восторги, с которыми он меня описывал. В тот момент я отнес их на опьянение собственной властью и на запал момента, но я опять — не в первый раз уже — составил неверное суждение о моем мальчике. Он говорил именно то, что думал. Каждое слово. Разумеется.       — Ох, Тоби. — Я с трудом узнал собственный голос. — Ты ведь знаешь, насколько красив, правда?       Он опять покраснел.       — Ну, я ничего. Но не такой, как ты. Не такой, каким должен быть.       — А каким ты должен быть?       — Ну, не знаю… выше, сильнее, мускулистее. Прыщей поменьше.       — Тоби, Тоби. — Это словно какое-то заклятье — чем больше называю его по имени, тем больше мне хочется. — Пожалуйста. Позволь мне... — я понятия не имел, как закончить это предложение, но, кажется, оно было и неважно.       Мои руки накрыли его ладони, и хватка на полотенце постепенно, поначалу практически незаметно, начала ослабевать. Я увидел, почувствовал, ощутил, как напряжение покидает его тело.       — Да, — прошептал он, словно опьяненный. — Да.       Полотенце сползло ниже, обнажив одно плечо, часть руки и изгиб ключицы с ее темно-красными розеттами. Его глаза, затуманенные и темные от расширенных зрачков, не отпускали мои.       Боже милостивый. Он отчего-то доверял мне.       Я бы, наверное, мог его раздеть и соблазнить, и он бы позволил, но меня полностью обезоружила собственная нежность. Вместо этого я начал вытирать его, обнажая сантиметр за сантиметром худое тело, промокая воду полотенцем, пальцами, иногда губами. Я гладил жилистые мускулы, хрупкие косточки. Целовал воспаленные места на коже.       Он вздрогнул.       — Как я их ненавижу.       — Все не так уж и плохо. Мазью или гелем с перекисью бензоила мажешь?       — Маслом чайного дерева. Мама не верит в химию.       — Тоже хорошо.       Он не ответил.       — Они тебя не уродуют, Тоби. — Я нежно провел пальцем по россыпи темных пятнышек прямо над левым соском. — Они просто есть и все.       — Ну… — Он переминался с ноги на ногу. — Спасибо, но лучше бы их не было.       — Со временем пройдут.       — А если нет?       — А если нет, тогда присоединишься к еще восьмидесяти процентам населения страны.       Ответ его явно не устроил, и он буркнул себе под нос что-то неразборчивое. Его губы были совсем рядом с моими. На поцелуйном расстоянии. И чтобы отвлечь себя — нас обоих — я обернул его полотенцем вокруг талии и опустился на колени на коврике. Он хрипло выдохнул, а глаза еще больше потемнели. Я обхватил пальцами его щиколотку и поставил ступню себе на бедро. Концом полотенца я собрал и изничтожил льнувшую к нему воду. Каждую каплю, одну за другой. Повторил то же самое с другой ступней, а затем начал подниматься выше — по жестким курчавым волоскам на голенях, вверх по коленям до гладких бедер и нежной, как шелк, кожи на их внутренней стороне.       — Ч-черт. — Я чувствовал, как он дрожит под ладонями, полотенце уже не скрывало явной эрекции. — Чертчертчерт.       — Все… хорошо?       — Да. Просто сегодня, ну, лучшая ночь секса в моей жизни.       И поскольку именно это я и хотел сделать раньше — что, возможно, мне и следовало сделать — я провел рукой у него по ноге, обнял за бедро и прислонился виском к его колену. Закрыл глаза. Пальцы Тоби осторожно перебирали мне волосы, было тихо, темно и спокойно. И хорошо, так хорошо.       Время обвернулось вокруг нас обоих и крепко обняло.       — Знаешь, — наконец сказал он, — моя одежда уже, наверное, высохла.       Путь обратно на ноги оказался долгим, и я внезапно почувствовал, насколько устал. Я поддернул повыше полотенце и туже закрепил его на Тоби.       — Вызвать тебе такси?       Он повернулся и посмотрел в окно, сквозь жалюзи на котором уже пробивался серый предутренний свет.       — Да скоро уже метро начнет ходить.       — Мне бы не хотелось, чтобы ты бродил ранним утром один по улицам.       — Слушай, ну я же не ребенок. И постоянно один брожу, ничего не случится.       В среднем за год в Лондоне происходит около ста семидесяти убийств. Ориентировочно семьдесят тысяч вооруженных нападений. Примерно четыре тысячи нападений с огнестрельным и двенадцать тысяч — с холодным оружием.       — Знаю, но все равно предпочту, чтобы ты взял такси. Или… — вырвалось у меня прежде, чем я успел себя остановить.       — Или?       — Или… останься на ночь. На оставшуюся ее часть.       Он прищурился, и я понял, что опять могу стать жертвой его очевидных махинаций. А главное, тут даже не скроешь, что сам же намеренно в них и ввязался.       — Где остаться, у тебя на диване?       — У меня есть комната для гостей.       — Спасибо, конечно, но лучше я попытаю счастья с метро.       — Не манипулируй мной, Тоби, — сказал я со всей строгостью, на которую был способен. Он заулыбался, ни капли не пристыженный.       — Я не манипулирую, я веду переговоры. Ты не хочешь, чтобы я ехал домой на метро. Я хочу остаться с тобой. С тобой.       Ох, в проигрышах ему крылось свое пугающее удовольствие.       — Если останешься со мной, между нами ничего не будет.       Я ожидал возражений (даже надеялся на них?), но он только кивнул и с таким энтузиазмом, что подумалось, уж не сдался ли я безоружному противнику? Эта мысль заботила меня куда меньше, чем следовало бы.       — Ну, ладно. Сюда.       И так я отвел его в спальню, которую когда-то делил с Робертом.       — Да-а, мужик, дом у тебя, конечно… — присвистнул Тоби.       Время, которое я посвятил его обустройству, казалось потраченным зря. Хобби другого человека. Я подтолкнул Тоби к кровати. Он сбросил полотенце и нырнул в простыни, но не раньше, чем успел сверкнуть бледными бедрами и ямочками на пояснице.       Я выключил свет, чтобы не смотреть, какие очертания принимает его тело под одеялом, пока он ворочался и устраивался поудобнее. После чего снял халат и осторожно улегся рядом.       Он все еще ерзал, тихо мурлыча себе под нос, и так основательно завернулся в одеяло, что я не поручился бы, что смогу его вообще оттуда когда-нибудь вытащить.       Я обычно не сплю на спине, но сейчас посчитал, что так будет благоразумней.       — Спокночи, Лори.       — Будильник завести?       — Неа, не надо.       Боже, в его усталом голосе звучала та же хрипотца, что и от возбуждения. Я уже довольно давно ни с кем не делил кровать и успел забыть, каково это — ощущать под боком чужое тело. Мне практически слышались взмахи его ресниц и биение его сердца.       Что было плодом моего воображения, поскольку он улегся на бок, спиной ко мне, и свернулся тугим калачиком.       Я слушал его дыхание, пока оно не стало медленным, ровным и глубоким, после чего рискнул и перекатился к нему. Я даже не почувствовал, когда он сдвинулся, но внезапно его тело оказалось крепко прижато прямо ко мне — спина к моей груди, зад уютно устроился в гнезде моих бедер. Он сладко и явно умышленно засопел. «Интересно, улыбается или нет?»       Я закинул на него руку и подтянул к себе, пальцы практически инстинктивно сомкнулись вокруг запястья, чтобы не сбежал.       Назвался груздем, с волками жить… и так далее, и тому подобное.       По телу пробежал мягкий импульс желания — не секса, не боли, не унижения или иного вида разрядки, а вот этой спокойной близости. Обнимать кого-то в темноте.       Он, видимо, это тоже почувствовал. Как я шевельнулся за его спиной, как у меня перехватило дыхание. Я ждал, беспомощно и в подспудном страхе, ответа. Поцелует. Возьмет. Я бы не сопротивлялся. Принял бы его со всей его искренностью, настойчивостью и юным желанием запретного. Но он не солгал, когда пообещал мне пощаду. Его пальцы согнулись, чтобы погладить меня по руке, и он устроился поудобней в изгибе моего тела, дав мне вот это взамен.