Всерьез

      Тоби исчез. Сбежал.       Первым моим инстинктом было броситься за ним, но он… велел не трогать. Сказал, что покончил со мной. И я не уверен, что перенес бы, отшатнись он от меня еще раз вот так, с глазами, полными чего-то слишком похожего на страх, слишком похожего на ненависть.       Мы ссорились с Робертом. Любые пары ссорятся. Со временем учишься не рушить при этом все до основания. Находить верный путь сквозь злость и боль друг друга. Но каким-то образом я ухитрился забыть, как… как временами обжигает ссора и как легко чувствительность к любви превращается в чувствительность к обиде. Тоби взбрыкнул, словно раненый зверь, не просто невнимательно отнесся к моим чувствам, а намеренно ударил по самому больному месту, причем совершенно внезапно, в то время как я всего лишь хотел помочь. Я попытался раздуть внутри праведное негодование, но слишком волновался за него и боялся за себя.       Что я наделал? Неужели потерял его навсегда?       Я постарался отстраниться от паники и боли, но — в кои-то веки и именно сейчас — это получалось плохо.       «Спокойно. Проанализируй ситуацию».       Судя по предыдущим разам, Тоби вернется. Ведь пришел же обратно даже в самую первую ночь, когда я заставил его уйти, и он не смог добраться до дома. Это должно было утешить. Показать, что мне можно более-менее положиться на его здравый смысл. Он не станет совершать глупостей. Нужно только подождать.       Но я все равно боялся и за него, и за себя.       Что если в этот раз все иначе? Что если его и правда достало вечно ждать меня?       И боже, почему я ни разу не сказал, что люблю его? Ведь не единожды себе в этом признавался. Даже отмечал всю абсурдность ситуации. Того, что так бессильно, безудержно и неоспоримо влюблен в мальчика девятнадцати лет. Но сказать эти слова Тоби казалось одновременно слишком трудно и слишком мелко, слишком просто, когда сидишь у его ног, и слишком сложно в обыденной тишине, вот я и молчал. Вот он и сбежал.       На случай, если он одумается раньше, чем предполагалось, я решил какое-то время подождать в этой начищенной до блеска незнакомой кухне. А когда стало ясно, что Тоби не вернется, набрал его. Звонок сразу перешел на автоответчик: «Это не Тоби. Либо меня все затрахало, либо наоборот».       Я не знал, как сказать то, что должен, поэтому просто повесил трубку.       И позвонил еще раз спустя несколько секунд в надежде, что он ответит. А когда ответа так и не услышал, выпалил что-то путаное про то, что мне надо с ним поговорить, перемежаемое извинениями и мольбами. Не преисполненное достоинства — да наверное, и не особо связное — но мне было плевать. Я просто хотел, чтобы он взял трубку.       Вот тебе и отстранился. Вот и успокоился.       Я проверил, что двери кафе заперты, чтобы не подводить Тоби, выключил свет, подобрал с пола ключ от дома и ушел через запасной выход, убедившись, что дверь за мной захлопнулась.       Может, если пойти домой, Тоби будет там? На крыльце, как и всегда. Может, он вообще сейчас уже в метро, поэтому я и попадаю все время на автоответчик?       Идя быстрым шагом к Бетнал Грин, я пытался совладать со стремительно растущим раздражением: меня накрывало недовольство на Тоби за побег и злость на себя за то, что так из-за него расстроился. А мозг все подкидывал страшные картинки — Тоби в одиночестве, или напуганный, или раненый в темноте — и сколько бы я ни пытался справиться с ними, включая логику, сердце превратилось в визжащую истеричку, которая не способна прислушаться к голосу разума.       Поездка была ужасной. Я еще несколько раз пытался дозвониться, но так и остался без ответа. В метро постоянно дергался, думая, что именно в эту минуту он пытается набрать меня, но когда поднялся на поверхность, никаких смс или сообщений о пропущенных звонках не пришло. И меня по-прежнему приветствовал его автоответчик.       Я написал ему. Всего два слова: «Тоби, пожалуйста».       Я практически бежал по Аддисон-авеню, мало чего ожидая, но все же надеясь.       В доме не горел свет, и Тоби на крыльце не было.       Зайдя внутрь, я позвонил еще раз. Тишина.       Какой смысл вообще давать людям ключи, и номера телефонов, и все эти обещания, если они, как оказалось, ничего не значат?       А что если с ним все-таки что-то случилось? Причиной большинства происшествий служит как раз то, что человек отвлекался буквально на секунду. И знает ли хоть кто-нибудь о том, что нужно сообщить и мне?       Господи. Господи.       Я попытался вспомнить что-то похожее из моей с Робертом жизни в самом начале, пока наша любовь еще не вошла в колею. Ведь были же у нас свои драматичные моменты? Разбивающие сердце минуты неизвестности?       Но все произошло так давно и настолько уже погрузилось в прошлое, как и сам Роберт теперь, что даже если бы я смог наскрести в памяти несколько каких-то инцидентов, они выглядели слишком далекими, чтобы быть настоящими, а эмоции, приведшие к ним или лежащие в их основе, оказались для меня полностью потеряны.       Сейчас существовал только Тоби и обида, страх, чувство потери и бессилие.       Пока тянулись пустые часы, я копался в поисках других недовольств для самоутешения. Что я такого сказал или сделал, что можно истолковать настолько ужасно? Он же должен благодарить меня, а не сбегать. Проблема тут лежала не во мне. А в нем и его инфантильности.       Господи, да что я такое думаю? Нет, он не инфантильный, а просто молодой. Его опыт и ожидания сформировались не так, как у меня, но это не означало, что они хуже моих или ошибочны. А раньше я это осознавал? Хоть раз говорил ему? Или только спрашивал и читал лекции?       Не смог понять, как он и сказал?       А если б я признался — если бы не воспринимал как само собой разумеющееся, что он знает, что я люблю его — он был бы сейчас со мной? В безопасности в моих объятиях, так же как и я — в его? Если бы он на самом деле понимал всю глубину моих чувств, если бы знал, что владычествует над моим сердцем, равно как и над телом, он бы никогда не стал бояться, что я подумаю о нем хуже из-за… да чего угодно. Но я ни разу не дал ему причины мне верить. А все, что дал, оказалось слишком незначительно или слишком поздно, и это в то время, когда мир столького лишил его.       Я заслужил эту боль. Заслужил его злость и недоверие.       Просто… я думал, что у меня будет больше времени, чтобы доказать свою серьезность. Показать Тоби, что его любят, и ценят, и им дорожат. Но опять же, я и с Робертом считал то же самое. Ждал, когда все излечится, изменится, а прошлое забудется, ждал, что мы снова найдем друг друга, когда он меня уже оставил.       Не отдавая себе в том отчета, из всех возможных мест я оказался именно в кухне, где тепло от так любимой Тоби АГи окружило меня, словно обнимая. До сих пор сжимая в ладони телефон — на всякий случай — я сидел за столом и ждал. Эта комната была вся наполнена Тоби. Не говоря уж об изобретательном непотребстве, что он здесь со мной проделал. Я после того намыл стол, краснея и возбуждаясь, но память теперь въелась в само дерево, как и в мою кожу.       Были и другие воспоминания. Будничные. Тоби рассказывает мне какую-то не совсем связную историю, яростно жестикулируя одной рукой и ставя на плиту чайник другой. Наша с ним полуночная вылазка за тостами. Картина того, как он вылизывает блестящее масло у себя между пальцев. Как я свернулся рядом и обнял его со спины, пока он спал.       И здесь он рассказал мне о той двойке.       Еще один пример моего грубого обращения, когда я предположил, что это для него не слишком важно. Неудивительно, что ему не хотелось ничем со мной делиться. «Ты же должен быть на моей стороне», как он тогда сказал. А я не был. Не прислушался и толком не пытался понять. А значит — относился к выбору, который он сделал, как к ошибкам, а к его страхам — как к не стоящим внимания глупостям.       А теперь… даже не знал, где он находится.       Я снова попытался позвонить, со стыдом думая, что возле моего номера в его телефоне уже наверняка стоит двухзначная цифра пропущенных звонков. Но я не знал, что еще можно сделать. Что если сегодня Тоби не придет? Что если не придет и завтра? Что если вообще больше никогда не ответит на мой звонок?       И все из-за одного разговора?       Или истинная причина крылась где-то глубже?       По правде говоря, разделявшие нас годы имели значение. Не из-за осуждения окружающих, как я считал сначала. Просто некоторые мосты между нами преодолевались инстинктивно и в момент, такие как любовь, секс и вера, а вот другие надо было аккуратно выстраивать. А мне не только не удалось их возвести, я даже в принципе не замечал, что они нужны.       Я уронил лицо в ладони, сгорая от ненависти к самому себе и содрогаясь от мысли, что теперь уже ничего не исправить. Да, раньше Тоби всегда приходил сам, но, возможно, на этот раз не появится. А я не знал, как пойти и найти его. Я бы даже, наверное, рассмеялся, вспомнив, каким колоссальным шагом казалось спросить его номер телефона. Который на деле оказался ничем — всего лишь последовательностью цифр, связывавшей меня с Тоби не больше, чем вспышка сигнальной ракеты в небе.                     Я несусь к метро на случай, если Лори последует за мной.       Но он не появляется.       Естественно.       И с чего бы стал? Это после всего-то.       А я в таком жутком раздрае, потому что хочу только одного — чтоб Лори меня обнял. Чем он и занимался, пока я не перешел на крик, и слезы, и швыряние в него посторонних предметов, как вконец слетевший с катушек псих, которым, очевидно, и являюсь. Но еще мне хочется, чтобы он тоже поборолся, даже если сражаться придется со мной же. Я просто так… устал от окружающей нас осторожности. Неизвестности. Хрупкости. Компромиссов. Во всяком случае, во всем, кроме секса. И хочу даже не столько кинка, сколько тех ощущений. Словно мы подходим друг другу, и я принадлежу ему, и это правильно, и я могу все.       Но сейчас не знаю, куда иду и что делаю, и все не так, поэтому я направляюсь домой.       Дома оказывается мама. И Мариус. Когда мы только въезжали, то не придумали, как можно втащить в лофт софу, поэтому вместо нее по полу разбросаны шелковые диванные подушки, которые меня бесят, и Мариус как раз на них и развалился, весь шикарный и фантастический, словно сошел со страниц «Тысячи и одной ночи». А мама — ну, мама — это мама.       Я, наверное, на вид совсем никакущий, потому что первое, что она говорит, это: «Что с тобой случилось?» — таким слегка озадаченным голосом.       И я отвечаю, потому что… а почему нет? Мне уже слишком погано, чтобы притворяться.       — Порвал со своим парнем.       — Наверное, к лучшему, солнце мое. Отношения — это все-таки в конечном итоге идеологическая концепция, придуманная с целью ограничить нашу свободу.       Не то, что мне сейчас нужно услышать.       — Знаю.       — Гораздо лучше прожить цельную и не зависимую ни от кого, кроме тебя, жизнь, чем потерять свое я в иллюзорных трансцендентностях романтической любви.       — Ага. — Блин, ну почему она не может просто… обнять меня, что ли, и все такое? Но это не в ее стиле. Такое больше по части… было по части деда. А мама — это человек, который орет на учителей из-за интеллектуально отжившей свое программы средней школы. Та, кто врывается на родительские собрания, когда решает, что школа неосознанно подкрепляет гомофобные парадигмы. От подобного даже должно быть как-то неловко, но неловкость — это, в общем-то, не та вещь, которая с ней случается. Нормальный человек в принципе не способен подготовиться к такому явлению как мама на тропе войны: представьте британское кино с ролью для Тони Коллетт, сыгранной Евой Грин. Вот это и есть мама.       — Другими словами, — продолжает тем временем она, — шли его на хер. Ужин сегодня ты готовишь, или нам позвонить в доставку?       Отвечаю ей пустым взглядом.       — Может, возьмешь что-то на вынос?       — Сколько вы пробыли вместе? — Я почти забыл про Мариуса, пока он не открыл рот.       Не хочется вести этот разговор с незнакомым человеком, который не исключено, что трахнул мою мать… но других вариантов сейчас нет.       — Э-э, зависит от того, откуда считать. — Три месяца с тех пор, как он впервые вышвырнул меня за порог. Три дня с тех пор, как дал ключ от своего дома.       — Он начал вздыхать еще до Рождества.       Прекра-асно. Теперь она, значит, замечает такие вещи?       — Ну да, вот только все уже — вздохи кончились.       — Ну, не знаю. — Она проводит рукой, словно окидывая мой общий вид. — А это тогда как называть?       — Как насчет… — И голос у меня становится визгливым и подростковым. — …разбитого сердца?       Наступает тишина, которую я в итоге прерываю хлюпающим носом.       И наконец Мариус говорит:       — Прости. Я так понял, он был твоим первым парнем?       Киваю.       Он садится и смотрит на меня, так что вроде как приходится смотреть на него в ответ. В Мариусе чувствуется такая неприкрытая и непринужденная сексуальность — или, может, все дело только в ботинках с заостренными носами — из-за которой его сложно представить вместе с тихим библиотекарем. Но потом я вспоминаю, что в том тоже был свой накал, только направленный внутрь, а не наружу. Из них бы получилась пугающе дрочибельная пара. Горячие мужчины, горящие друг от друга.       И поэтому я внезапно сообщаю ему:       — Кажется, я встретил твоего бывшего в Оксфорде.       — Эдвина? — Взмах длинных черных ресниц, и его глаза цвета темного меда или виски в отблесках свечей удивленно округляются. — Как ты… то есть… Как он там?       — Вроде бы ничего, — пожимаю я плечами. — Мы мало пообщались.       К моему удивлению от этого он заливается смехом, но не слишком счастливым.       — Да уж, надо думать. — Его рот кривится в полуулыбке, тень ямочки колышется на щеке. — Берегись первой любви, Тоби. Она очень сильна и крайне опасна.       — Ладно, проехали.       У меня сейчас просто нет сил на людей. Ухожу в свою комнату, но потом понимаю, что придется всю ночь слушать их разговоры, смех, всякие пламенные диалоги об искусстве и прочую херню. И упаси бог, если на них снизойдет вдохновение. Когда маму торкает, можно сразу кричать: «Всем смерть!» — собак войны с цепи спуская.       Я сажусь на кровать и достаю из кармана телефон — старый, глючный и разрядившийся еще днем. Думаю поставить его на подзарядку, но смысл? Он мне все равно не позвонит. С хрена ли? Лори такого не делает. Это я — тот, кто парится, и умоляет, и требует, и ждет, и давит, и желает, и любит.       А он просто… есть.       Через перегородку, которая играет роль стены моей спальни, я слышу чпок бутылочной пробки. Голоса. Шаги. Звяканье бокалов.       Елки, как не хочется тут оставаться. Но больше идти некуда. Во всем этом гребаном городе нет ни одного места, которое было бы моим.       И я отправляюсь туда, где в последний раз помню, что чувствовал себя хорошо. Где в последний раз знал, что меня любят. Последнее место, которое казалось домом.       Я иду к метро и на последнем поезде уезжаю в Сент-Энтони.                     Так нелепо, но мне хотелось плакать. Возможно, еще день-два, и я услышу стук в дверь, и на пороге будет стоять Тоби, чуть обиженный, чуть разозленный, но готовый поговорить.       Но в этом не виделось ответа. И казалось, что такой ход абсолютно ничего не решит.       «Почему всегда я?» — спросил тогда он.       В тот момент я не осознал, но это ранило нас обоих. Теперь мне хотелось быть тем, кто действует, а не тем, кто ждет. Но я не знал как.       «Взгляни на вещи объективно. Подумай. Сохраняй спокойствие. Проанализируй ситуацию».       Если не сюда, не ко мне, то куда мог пойти Тоби? Может, в дом друга? Если так, то у меня не оставалось способов найти его. Но он был слишком эмоционально восприимчив и расстроен, а значит, направился бы туда, где чувствовал себя в безопасности. Судя по его рассказам, я не поручусь, что в данный момент у него имелось много близких друзей. Значит, домой? К его маме? Это казалось самым вероятным предположением.       Я посмотрел на часы. Было уже поздно. Возможно, слишком поздно.       Но хер с ним. Я хотел Тоби и хотел, чтобы он знал, как сильно. Он достаточно просидел у меня на крыльце. Теперь пришла моя очередь. Мой черед бороться за него. Показать, что он может положиться. На меня. Показать, что он любим.       И что между нами ничего не кончено.       Что все только начинается.       Я был уверен, что он однажды уже говорил мне, где живет его мать. Не с точностью до дома, но тех упоминаний хватало, чтобы самому найти адрес. Если б только вспомнить.       «Спокойно. Подумай».       Лофт? В здании бывшей фабрики.       Табачной фабрики? В Шордитче.       Табернакл-стрит?       Я едва не разрыдался вновь, но в этот раз от облегчения. А затем включил компьютер и зашел в Гугл-карты, щурясь на фотографии со спутника, пока не смог найти предполагаемое место.       Я вызвал такси. На всякий пожарный прилепил ко входной двери записку для Тоби. «Тоби, милый, я ушел, чтобы найти тебя в городе с восьмимиллионным населением. Если прочитаешь эту записку, пожалуйста, позвони. Прости меня».       Таксист спросил, куда конкретно на Табернакл-стрит мне нужно, и с некоторым сомнением окинул меня взглядом в зеркале, когда я ответил, что он может высадить, где угодно. И в тот же момент я понял, что вышел из дома без пальто, а на улице холодно. Мое отражение в окне уставилось на меня пустыми глазами.       Это была крайне неудачная идея.       И все же я дал ему чаевые в качестве извинений и выбрался из машины на узкую плохо освещенную улицу, вдоль которой выстроился архитектурный сумбур офисов и складских помещений.       Я направился вперед быстрым шагом, высматривая что-нибудь похожее на увиденное на карте в бредовой надежде, что Тоби вдруг появится мне навстречу или будет выглядывать из окна, и мы в режиме замедленной съемки побежим друг к другу в объятия, и все опять станет хорошо.       Мои шаги эхом отдавались в тишине. Зеркальные окна у некоторых из более современных зданий отражали дымку лунного света. И ни единого намека на Тоби.       Я прошел мимо паба на углу, мимо сдающихся в аренду офисов, пиццерии, все уже было закрыто на ночь и зарешечено. И нашел ее. Старую табачную фабрику, переделанную под имиджевые апартаменты.       Дома на кухне это все казалось куда более романтичным и куда менее неловким. Несколько долгих минут я вообще стоял, даже не двигаясь. Просто ждал на пустой улице, пытаясь набраться смелости на глупый поступок. А затем шагнул ко входной двери, нашел звонок для самой верхней квартиры и нажал на него. Спина зачесалась от пота. Сердце бухало в груди.       — Да? — раздался голос, который совершенно точно принадлежал не Тоби.       — Я… Я ищу… Тоби. Тоби Финча.       О боже. Бухнуть такое за полночь и без всяких пояснений... На месте хозяев я бы серьезно задумался о звонке в полицию.       Но секунду спустя пришел ответ:       — Вы разминулись. По-моему, он ушел к своему парню. — Значит, этот грудной голос с нотами Ист-Лондона принадлежал матери Тоби. Ч-черт.       — Эм, я и есть его парень.       Потрескивающая пауза, а затем:       — Вам лучше подняться.       Несмотря на долгий подъем, я все равно рванулся к лестнице, перепрыгивая через ступеньки, пока не добрался — в поту и с нывшими ногами — до лофта за считанные минуты. Дверь оказалась открытой, но я все же постучал, чтобы не вваливаться к матери Тоби, когда она дома одна.       — Открыто.       — Простите. — Я шагнул внутрь и… — Господи, вы голая. — Если не считать завитка краски на одной из грудей.       — А что, у вас какие-то проблемы касательно женского тела?       — Н-нет… Просто не ожидал. — Я все еще не мог толком решить, куда деть глаза. Что невежливее: смотреть на нее или отвернуться? — Вы, э-э, не верите в одежду?       — Когда работаю в уединении собственного дома — нет. — Мама Тоби отложила палитру с кистью и вздохнула. — Я накину халат.       Что-то длинное, шелковое и смутно азиатское было перекинуто через спинку тахты неподалеку. Она подняла его и набросила на плечи, что только подчеркнуло ее обнаженность.       Я не мог удержаться от выискивания черт Тоби в ее лице, но не находил их. Зола оказалась высокой, с длинными руками и ногами, даже, можно сказать, гибкой, как тростинка, в то время как он был небольшого роста, вертлявым и непластичным. Хотя они совпадали по цветам — бледные и темноволосые, только ее глаза оказались черными с поволокой, а не синими, а более темные, чем у Тоби, волосы, слегка тронутые сединой и красками, свободно падали почти до талии. Объективно, она была красива во всех тех аспектах, в которых не был Тоби, а в ее небрежности и уверенности чувствовалось необъяснимое неистовство.       — Значит, — тем временем продолжала она с самым праздным интересом, — ты у нас парень.       Я кивнул, беспомощно чувствуя себя неотесанным мужланом и сомневаясь, стоит ли протянуть ей руку в знак приветствия.       — Лоренс Дэлзил.       — Да, он говорил. — Она прошла через весь лофт к кухне в углу, достала картонный пакет молока из мини-холодильника и стала пить прямо из горла. — Однако не упомянул, что ты старше меня.       А. Я перевел взгляд с голой мамы Тоби на холсты с изображениями голой мамы Тоби и — раз отходных путей, похоже, не наблюдалось — обратно на нее.       — Эм… да… знаю, это неортодоксально, но могу вас уверить… — Господи, какая отчаянная высокопарность. — Видите ли, я правда люблю его, — закончил я жалобно.       Она допила молоко и кинула пустую коробку в раковину. Тоби это точно взбесит.       — Я забеременела Тоби в пятнадцать. Кто я такая, чтобы осуждать его решения?       — Э-э, его мать? — подсказал я.       Она ответила гордым и яростным взглядом засверкавших глаз, и внезапно я увидел в них Тоби.       — Учитывая, что ты трахаешь моего сына, не думаю, что у тебя есть какое-то право учить меня, как его воспитывать.       Боже. И главное, прилетело совершенно заслуженно.       — Простите.       Она пожала плечами.       — Родители держали меня в ежовых рукавицах. Не позволяли говорить или делать ничего, что мне бы хотелось, ни одной чертовой вещи. Я в жизни не обреку на подобное собственного ребенка. Кстати говоря, куда он отправился, если не к тебе?       — Не знаю, — простонал я. — У нас произошла… произошла ссора, и он убежал, а теперь не отвечает на мои звонки.       — А, тогда он может быть где угодно.       Я уставился на нее.       — Разве вас это не беспокоит?       — А должно? У него есть мобильный телефон, кредитная карточка, мозги.       — Так значит, — нетерпеливо спросил я, — вы совсем не знаете, куда он мог бы пойти?       — Как и ты, так что перестань осуждать. — Быстрым шагом она вернулась обратно к холсту, над которым работала и который занимал большую часть стены, и всмотрелась в него, склонив голову на бок в немом размышлении — еще один момент, напомнивший мне о Тоби.       Спустя пару секунд, когда стало очевидно, что больше говорить она не собирается, я опять попытался:       — А нет ли кого-то, кому я мог бы позвонить или еще что? Друг? Член семьи?       Она бросила на меня взгляд через плечо.       — Не могу понять, то ли ты такой лапочка, то ли настоящий прилипала.       Самое ужасное, что я и сам не могу.       — Мы первый раз так поругались.       — Да что ты.       Ее голос переполняло абсолютное безразличие, но я сходил с ума от страха за Тоби и непонимания, а поэтому все равно сказал:       — Я только хотел узнать, почему он работает в том кошмарном кафе, а не… занимается чем-то, более подходящим к его талантам и способностям.       — Я всегда предполагала, что ему там нравится.       — Не… эм, не уверен, что это так.       — Тогда пусть бросит. — Она вновь взялась за кисть. — А сейчас, если только ты не хочешь стать человеком из Порлока, мне нужно закончить эту картину.       Понятия не имею, что она имела в виду, но и без того стало ясно, что мне указали на дверь. Сердце рассталось с немногочисленными последними надеждами.       — Простите. Э… не могли бы вы передать ему, что я заходил? Или… попросить его…. не знаю…       — Лучше подожди здесь. Если будешь вести себя тихо и не мешаться.       — Правда? Я… Да… Спасибо.       — Шшш.       Я зажал рот ладонью, прежде чем из него вырвалось еще одно инстинктивное «простите».       Лофт Золы представлял собой главным образом свободное пространство и вид.       Великолепный вид, но не уверен, что мне было бы комфортно жить здесь. В одном углу притулилась маленькая кухонька, неподалеку — что-то, похожее на отгороженную ванную, и штора, которую я на пробу отдернул в сторону, открыв взгляду, должно быть, спальню Тоби. Очень неловко переступать ее порог в отсутствие хозяина, но других мест просто не оставалось.       Уголок дома у Тоби оказался на удивление аскетичным: длинная вешалка для одежды, раскладной диван-книжка для сна, небольшой книжный шкаф, забитый, в основном, сборниками поэзии и книгами по кулинарии, и восседающий на его подушке плюшевый медоед, которого так и хотелось потискать. Стены были беспорядочно увешаны накопившимися за девятнадцать лет увлечениями. Судя по целому ряду звездных пейзажей, видов Земли с Луны и карт Солнечной системы, когда-то Тоби, очевидно, хотел стать космонавтом. А может, если взять схемы эволюции динозавров и справочные таблицы по окаменелостям — палеонтологом. Был здесь и постер о биоразнообразии глубоководных видов у берегов западной Австралии, плакат с рыбами-ангелами от National Geographic и изображение кораллового рифа в разрезе, оставшиеся от, вероятно, его периода морского биолога.       Ох, Тоби. Тоби.       Менее поддающимися классификации оказались постер обложки сборника произведений Дороти Паркер, изданного Penguin, кадр Фреда Астера и Джинджер Роджерс, который я вспомнил из «Времени свинга», концертная афиша Руфуса Уэйнрайта — «5 ночей бархата, гламура и вины в Королевском оперном театре» и цитата из доктора Сьюза: «Вот всамделишная правда — ты сегодня самый Ты. И Тебяшнее созданья в целом мире не найти». И наконец то, что оказалось фрагментом с изображением Святого Себастьяна из полиптиха Аверольди Тициана — о чем я узнал только благодаря подписи внизу. Где весьма мускулистый, слегка варварского вида Себастьян мучился от пронзившей его стрелы.       Могу понять, почему он нравится Тоби.       Я разулся и сел по-турецки на диван, разглядывая репродукцию и гадая, смотрел ли и он на нее в мечтах о коленопреклоненном мужчине и томился от желания испытать все по-настоящему. Я залез в карман и проверил телефон. Никаких сообщений. Никаких пропущенных звонков. Попробовал еще раз набрать Тоби и снова услышал только запись его голоса, сидя здесь, в его пустой комнате.       Время текло медленно. Небо в скошенном потолочном окне Тоби окрасилось в жемчужно-серый.       В конце концов я прилег. От подушки пахло его средством для волос.       Я подумал, что мог, наверное, сейчас заплакать, но побоялся, что его мать сочтет это за мешающий работать шум, поэтому просто стиснул его медоеда и стал ждать, когда Тоби меня найдет.                     Я оказываюсь на пороге комнаты деда еще до того, как вспоминаю, что теперь это уже не его комната.       Дверь слегка приоткрыта, и это как раз и не дает мне ворваться к неизвестным людям. Ощущение, будто смотришь на Нарнию или что-то вроде того. Незнакомый мир, полный чуждых вещей, когда я привык считать его дедушкиным. Нашим.       В кровати кто-то спит. Тщедушное очертание человека, слишком слабое и поверхностное дыхание. Я узнаю этот рваный ритм. Так дышишь, когда твое тело думает, что каждый вдох может оказаться последним. А рядом сидят и держатся за руки две женщины. Одна дремлет в позе «трындец, как же завтра шея болеть будет», а вторая уткнулась в читалку. Она поднимает глаза, и черт — надо было раньше уйти, а теперь я застрял тут и чувствую себя неловко, и незваным гостем, и отвратным что пипец. Извиняюсь одними губами, она улыбается в ответ, и я отступаю обратно за дверь.       Какое-то время брожу по безмолвным затененным коридорам и в итоге оказываюсь на застекленной террасе для приема солнечных ванн. Тут, естественно, никого — третий час ночи уже пошел — и комната в такое время выглядит странно, окруженная темными окнами и отливающая лунным светом. Я на ощупь пробираюсь к креслу, в котором сидел, когда у деда случался суперхороший день. Мы, на самом деле, не застали тут особо много солнца, учитывая, что умер он зимой, но все равно было светло, и ему нравились окна с видом на сад. Хотя и там смотреть было, в общем, не на что, если честно. Темная земля, чуть-чуть зелени там и сям. А сейчас вообще ничего.       Я разуваюсь и сворачиваюсь в кресле.       Мое собственное отражение в окнах делает меня похожим на привидение.       Наверное, я засыпаю. Не помню толком, как, но в следующий момент меня кто-то осторожно трясет за плечо.       — Чче? — говорю я. Включается лампа, и даже ее хватает, чтобы ослепить. Но в итоге я все-таки протираю кулаками глаза достаточно, чтобы видеть, и обнаруживаю склонившуюся надо мной Марву — одну из медсестер.       — Что ты здесь делаешь? — Резонный вопрос, и задает она его не со злостью. Но у меня, увы, нет ответа.       — Э… Я просто… Я…       Пару секунд она молчит, и я думаю, что делать, если меня сейчас выставят на улицу, поскольку метро уже не ходит, а я как всегда без гроша в кармане. Но потом она протягивает руку, чтобы вытащить меня из кресла.       — Я как раз собиралась ставить воду. Чаю хочешь?       Киваю и иду за ней в кухню для персонала, где она делает мне чай, который обычно любить не полагается — с тонной молока и сахара. Только мне он и правда нравится. И даже просто держать в руках кружку уже хорошо, а пальцы потихоньку отмерзают в тепле. Потом мы сидим за шатким столиком, который у них тут стоит, и, кажется, целую вечность вообще ничего не делаем. Просто пьем чай в тишине.       — Странно, наверное, — говорит она, — что больше не надо ездить сюда каждый день.       Пожимаю плечами в ответ. Я каждый день и не приезжал. Только в большинство дней. И не потому, что меня кто-то обязал.       — Что же мы теперь будем делать без твоих пирожных? — спрашивает она с озорной улыбкой.       Мне ее улыбка раньше нравилась — Марва была у деда любимой медсестрой — но теперь от нее неожиданно больно. Не представляю, что делать, как с этим справиться, и просто снова пожимаю плечами.       — Тебе его не хватает, знаю.       Часть меня хочет быть такой типа: «Естессно», но это говнючная часть. Поэтому я только киваю. А потом из меня начинают прорываться слова:       — Не хватает, очень. Он… он мне не просто дедом был, понимаешь? А почти что… отцом, только я не знаю, как это — когда у тебя есть папа, так что он мне, наверное, больше даже… друг. Что, может, и убого, но… как уж есть, и… я… я не знаю, что делать. — О, блин. Дышите, пациент. Как все нормальные люди.       Она берет мою пустую кружку и относит ее в раковину. Оглядывается через плечо и говорит:       — Со временем станет легче.       — Что станет?       — Жить, Тоби.       Я вспоминаю школу. Университет. Друзей, у которых теперь новая жизнь. Лори. И бормочу под нос:       — У меня это не очень получается.       — Ну… — Она поворачивается обратно к раковине, и я успеваю ухватить взглядом краешек ее улыбки. — У тебя есть целая жизнь, чтобы научиться.       — Наверное.       — Но хорошо, что ты зашел. Мы отнесли большую часть вещей твоего деда в камеру хранения, но есть одна коробка, которую я как раз не знала, как тебе передать.       Смерть: как поделить жизнь на части. Дед теперь… в камере хранения. В коробках. В урне с прахом. В памятнике. Нигде.       — Спасибо.       — Можешь подождать в сестринской до утра.       Я слишком вымотанный и разбитый, чтобы запротестовать. Так что позволяю ей увести меня и прикрыть одеялом на диване. Она убирает челку мне с глаз.       — Не пойми меня превратно, Тоби, но я не хочу тебя больше здесь видеть.       Я просто зеваю. Пусть жизнь за воротами кажется и неправильной, и пустой, и страшной, но Марва права, конечно. Здесь меня ничего не ждет.       Я не сплю по-нормальному, а скорее пару часов лежу в полудреме, где-то краешком сознания слыша людей, которые изо всех сил стараются меня не тревожить. И время от времени украдкой высовываю руку из-под одеяла и кончиками пальцев провожу по коробке, которую поставила рядом Марва.       А внутрь заглядываю на следующее утро, сидя в вагоне метро по пути назад в Шордитч. Все аккуратно упаковано — стопки бумаг и коробочек. Немного копаюсь в них и вдруг вижу:

Жабы Прыгают по…

      И тут я чувствую такую… трещину, прямо в сердце. Секунду не могу вдохнуть. А потом дышу. И понимаю, что с моим сердцем все хорошо.       И всегда было.       Потому что любовь сильна. Сильнее смерти.              Мама уже куда-то ушла, когда я добираюсь до дома, но она точно успела поработать. Сразу видно по окружающему полю брани — краски и пустые бутылки. Недописанная картина, на которой… хотя нет, не буду присматриваться. Я прикидываю, не стоит ли прибраться, но желание упасть лицом вниз в подушку пересиливает.       Я отдергиваю штору и на своей шкуре испытываю эпический момент из «Трех медведей» — если предположить, что три медведя завизжали, как девчонка, и уронили все, что несли в руках — потому что в моей кровати кто-то спит.       — О господи. — Лори садится так внезапно, что едва не стукается головой о скошенный потолок.       — Блин, чувак, хочешь меня до инфаркта довести?       Кругом валяются бумаги. А меня настолько уже ноги не держат, что доходит не сразу.       Что Лори. Лори здесь. В моей комнате.       Ждал.       Меня?       Я таращусь на него. В полном очумении.       — Ч-что ты тут делаешь?       Лори скатывается с кровати и осторожно встает. Мой угол лофта не так чтобы очень приспособлен для джентльменов менее нестандартных размеров. Лори выглядит усталым. Обеспокоенным. Великолепным.       — Ты знаешь, что я здесь делаю.       — Эм… — Я не готов опять начинать надеяться на то, что в итоге обернется пшиком. — Мне, пожалуй, нужно, чтобы ты сказал словами.       Он засовывает руку в карман и достает ключ, который я вчера швырнул ему в лицо. Кладет мне в ладонь и сжимает вокруг него мои пальцы.       — Ты обронил, кажется.       — Правда?       — Да.       Приходится поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. У него такой твердый и уверенный взгляд, что у меня чуть слезы не наворачиваются. Не знаю, что плохого в том, чтобы стоять на пороге — возможно — обретения всего, о чем я когда-либо мечтал, но в животе сейчас так все пузырится, что боюсь, как бы не стошнило.       — Я допустил много ошибок, — говорит Лори. — Пытался дать тебе решение, когда следовало слушать. И оставил все как есть, когда следовало бороться.       — Ничего страшного, — пожимаю я плечами. — Мне не очень-то хотелось, чтобы ты знал, какой я лузер.       — Ты не лузер, Тоби, ты просто запутался. А быть потерянным — это нормально.       Пытаюсь рассмеяться, но выходит дерганно и странно.       — Не кажется оно нормальным. По ощущениям это просто капец.       Лори протягивает руку и сжимает ладонь вокруг пальцев, в которых я все еще держу его ключ.       — Тогда будем плутать вместе и вместе найдем выход. Каким бы он ни был. Чего бы это ни стоило. Я с тобой, и останусь с тобой на столько, на сколько ты хочешь.       Господи. И после даже всего случившегося он так ни хера и не понял. Эта хренотень — совсем не то, что мне нужно. Я не хочу быть его проектом. Не хочу, чтобы он обо мне заботился. Мне надо, чтоб мы оба друг о друге заботились.       — Это, конечно, э-э, офигенно щедро с твоей стороны, но…       — Я не закончил.       Выдергиваю от него свою руку.       — Зато я, думаю, закончил. Как тебе сказал еще вчера.       — Да мать твою. — Что-то вспыхивает в его глазах. Какая-то первобытная свирепость, которая, по идее, не должна мне нравиться. Но она напоминает о том моменте, когда я впервые увидел Лори, такого отстраненного, холодного и отчаянного. Будто он ждал, чтобы его приручили. Чтобы стать моим. Совсем не этого терпеливого взрослого, который хочет исправить мою похеренную жизнь. — Это не жалостливая щедрость.       И он опускается на колени.       С руками за спиной, как в самый первый раз.       Из меня вырывается такой позорный сдавленный звук. Потому что Лори настолько идеален в этой позе, и я — даже усталый, печальный, растерянный и невменяемый — так его хочу, что все аж горит. А вот само вставание на колени… Не знаю, что оно значит здесь и сейчас. Вдруг он так говорит, что это все, что он может мне дать? И да, наверное, в последний раз, когда предлагал, я и не знал, как хотеть чего-то еще, но с меня хватит работать с тем, что есть.       — Лори, я…       — Это не подчинение.       — Нет?       — Нет. — Он поднимает на меня взгляд, тоже усталый, но для меня Лори никогда еще не был таким красивым, как в этот момент. Сильным, открытым и бесстрашным, как когда отдает свое тело в мое распоряжение. — Это любовь.                     Тоби долго не мог ответить. Он по своей природе был таким неусидчивым, склонным к резким движениям мальчиком, что в его неподвижности всегда виделось что-то слегка пугающее. А сейчас особенно.       Когда он только вошел, весь бледный и хрупкий в слабом утреннем свете, времени хватило только на реакцию. Но сейчас, когда ко мне вернулась способность мыслить, я начинал гадать, было ли все, что я сделал, хоть в каком-то смысле… благоразумно. Не перегнул ли я палку? Этого ли он хотел? Поймет ли он? Или все мои действия — примчался через пол-Лондона, ждал в его комнате, так на него кинулся — лишь выставляли меня дураком.       Но какая разница? Некоторые поступки стоили своих последствий, какими бы те ни оказались. И потом, во всем, когда-либо сказанном или написанном о любви, я не мог припомнить ни одного случая, где ее называли бы благоразумной.       Я попытался еще раз, предлагая себя ему без стыда и сомнений, в самых простых и ясных из известных мне слов:       — Я люблю тебя.       Тоби сделал вдох, такой глубокий и рваный, что затряслось все его тело. А в следующий момент он оказался у меня на коленях, мокрое лицо вжималось мне в шею, руки обвили меня крепко, как плющ.       — Правда? Господи, что, правда-правда? Ты меня любишь?       Он весь состоял из выпирающих костей и острых углов, но я подгреб его еще ближе и прижал к себе.       — Да. Уже давно. С Оксфорда, как минимум. Или, наверное, еще раньше.       Он чуть откинулся и выдал слабую, но широкую и искреннюю улыбку сквозь слезы.       — С того момента, как меня увидел, да?       — Вряд ли, милый. Ты был слишком юн и чересчур груб.       — Значит, дело в моем восхитительном парке в Пемберли. Господи… — Смех стремительно исчез, и мне было жаль, особенно когда увидел вновь оседающие в его глазах тени. — …Лори, ты уверен? Прям твердо уверен? Ты же видел… ну… мою жизнь. Тебе серьезно именно этого хочется?       — Мне хочется тебя. Того, кто ты есть, а не то, что ты делаешь или не делаешь. — У него вырвался тихий звук, почти всхлип, и явно слышимое в нем облегчение пронзило меня свежей дозой вины. Но тут Тоби по-хозяйски сжал пальцы в моих волосах и пробормотал: «Спасибо» — и счастье окатило меня, словно летний зной.       — За что спасибо? — не удержался я.       Он рассмеялся, но когда вновь заговорил, голос был ровным, а лицо абсолютно серьезным:       — Что пришел за мной.       На полу становилось неудобно, не взирая на все прелести объятий с Тоби. Я потянул его наверх и за собой к кровати. Даже такая секундная разлука, казалось, заставила его нервничать, и стоило нам усесться, как он тут же с приглушенным вздохом свернулся у меня под боком.       — Но Тоби?       — Да? — пришел ответ очень слабым голосом.       — Ты должен мне рассказывать. Доверять.       — Разве не у меня на этом пластинку заело?       — Уже не только. — Я осторожно развернул его лицом к себе. Вытер слезы и убрал челку с глаз. — Я серьезно. Тебе больше никогда не придется меня ждать. И когда я задаю вопросы о твоей жизни, то не пытаюсь быть тебе родителем, или другом, или школьным психологом. Я спрашиваю как твой… парень, любовник, партнер, мужчина, который хочет тебя трахать, мужчина, который тебя любит.       — Мне просто казалось, что тебе не захочется быть никем из перечисленных, если узнаешь, как я капитально все запорол.       Часть меня чувствовала легкое раздражение из-за того, что где-то в душе он считал меня таким конченым говнюком. Но с другой стороны, последние три месяца я был занят выискиванием любого предлога, чтобы оттолкнуть его и удержать на расстоянии, так что, наверное, сам заслужил. И такие вещи можно излечить только временем, преданностью и любовью безо всяких оговорок. А сейчас я просто поцеловал мокрый кончик его носа.       — Это потому что ты дурачок.       Он состроил оскорбленную мину, но глаза его выдали. Там искрились веселье и надежда. А еще через секунду он толкнул меня на спину, забрался сверху и поцеловал так крепко, что вдавил мои губы в зубы. Но мне было все равно. Эту красивую боль я приветствовал, потому что она шла от Тоби. И мы еще долго целовались, глубоко и слишком интимно, на его детской кровати.       После он снова пристроил голову у моего плеча.       — Эм… Лори?..       — Да?       — Вот то, что ты говорил. Что быть потерянным нормально? — Он развернулся ко мне лицом, и его глаза были такими же бездонными и голубыми, как небо за окном. — Ты серьезно? Правда поможешь мне разобраться со всей этой херней?       — Обещаю.       — Ты типа… реально хочешь таким со мной заниматься?       — Да. Я все хочу.       Почему-то эти слова заставили его улыбнуться.       — Что, и даже всякую никому не нужную ерунду?       — Все. — Я осторожно пнул его щиколотку. — И больше никакой «никому не нужной ерунды». Ты о моем парне говоришь, в конце концов, или о ком?       Он перевернулся на живот, лениво разглядывая меня из-под ресниц.       — Да, это мысль. Такой классный парень, как ты, никогда бы не стал встречаться с кем-то ерундовым.       — В точку, юноша.       Какое-то время мы лежали в обнимку в тепле и тишине, и я опасно близко подошел к тому, чтобы заснуть. Что, в свою очередь, напомнило об одном вопросе, который собирался задать.       — А где ты был этой ночью?       — А… Я это, вроде как поехал в хоспис.       — Что?       — Знаю, идиотизм еще тот, — вздохнул он. — Но хотя бы забрал кое-какие вещи деда. В смысле, пока не рассыпал все по полу.       — Прости. То есть, ты не ожидал меня здесь найти?       — Естественно, нет. Но если захочешь повторить, не сдерживайся. В любое время.       Я ответил чуть ироничным взглядом.       — Как насчет того, чтобы в следующий раз, когда мы поругаемся, просто заставить меня спать на диване, как делают нормальные люди?       — Как насчет вообще не ругаться?       — Ох, милый, все пары ругаются. Важно то, как ты с этим справляешься. — Он не выглядел полностью успокоенным, так что я продолжил: — Ничего, разберемся.       Его ладонь ужом проскочила в мою.       — Хорошо. Но вообще не могу представить, что мне когда-нибудь захочется, чтобы ты спал на диване.       Я едва не ответил: «Ты погоди», но любовь сдержала язык.       В конце концов, что плохого в том, чтобы ему поверить?       — А что ты принес? — спросил я вместо этого.       — А, э, в основном тут медали деда и фигня, которую я для него делал. — Его глаза застенчиво уставились в стену. — Я… Я могу, ну… показать тебе, если хочешь?       — Конечно, хочу.       Мы уселись на полу, чтобы Тоби смог собрать все и аккуратно уложить обратно в коробку. Иногда он замирал над чем-то или пытался мне объяснить, давал ненадолго подержать эти бережно хранимые частички его жизни, которые он когда-то делил с другим человеком, которого любил.