pain is beauty

подростком бан чан думает, что пойдет на все ради любви. в нем бурлит какой-то надоедливый, глупый во всех отношениях максимализм, и он представляет себе не то звезду с неба, не то вырванное ради света горящее, как у данко, сердце, потому что его собственное прожигает грудную клетку от желания любить изо всех человеческих сил, пусть это и совсем немного. бан чан небольшой ростом, отец время от времени измеряет его и делает карандашом насечки, даже когда бан чан прилетает домой, уже перебравшись в корею, и если поначалу он резко вытягивается, потом полоски начинают собираться в целые стаи, кучковаться по несколько штук, иногда сливаясь в одну жирную графитовую полосу. ему так сильно хочется сиять, что ни минуты не сидится на месте, только бы найти скорее того, с кем можно испытать — свет, кому можно его подарить. он представляет, каким будет первый поцелуй, где пройдет первое свидание, представляет, какие любимые места покажет, иногда — первый секс, но это немного стыдно, и он старается не давать бесполезным ожиданиям захватить себя, и, может, поэтому у людей в его голове никогда нет лица, бан чан просто знает, что с ними хорошо, что это его люди, а может и вовсе кто-то один. он придумывает идеальную историю любви, ради которой будет не жалко пойти на все — ему не страшно, что любовь может разбить, ведь он этого от нее и хочет, потому что песни без чувств придумываются только бунтарские, что-то такое детско-революционное, наивное, как бывает у всякого подростка, который вдруг кажется себе взрослым, открывая мир. но бан чан хочет любви, чтобы сделать из нее свое главное оружие, потому что ни одна песня не останется в памяти, если в ней нет искреннего чувства. и, может, нежность все же подойдет лучше неоправданной юношеской злости. но первый поцелуй почему-то получается каким-то смазанным, пустым, и он двигает губами инстинктивно, еще, может, потому что видел такое в кино, но не находит в этом ничего приятного, продолжая думать о том, куда деть руки, они уже успели замерзнуть, у бан чана плохое кровообращение, и он не хочет прикасаться к девушке, чтобы не напугать внезапным холодом, который так и остается у него надолго после — и в бледных пальцах, и в сердце. в первое свидание они отправляются в кино, на что-то популярное и бессмысленное, супергеройское. бан чан от волнения рассыпает почти весь попкорн на пол, а потом долго извиняется. то ли перед девушкой, то ли перед работниками кинотеатра, то ли перед маленьким самим собой. за разочарование. за то, что ему все время недостаточно, за жадность, за невозможность успокоить свербящее чувство внутри, что все не так, как должно было быть. потом они идут в парк — такое бан чан тоже в кино видел — едят мороженое и катаются на колесе обозрения. он снова целует ее, потому что время подходящее, потому что они так близко, потому что существует так много причин это сделать, а для того, чтобы не, всего одна — бан чан ломает все свои мечты о бесчеловечной силе любви вместо того, чтобы она сломала его. он не рассказывает про любимый магазин с пластинками, куда приходит просто послушать — потому что ни дома, ни в общежитии все равно нет проигрывателя — прикоснуться к чуть потертым квадратным обложкам, словно он собирается что-то купить, но все равно каждый раз уходит ни с чем, потому что пластинки остаются просто пластинками, безжизненными черными кругляшами, если не давать им звучать. не рассказывает про тетради с текстами, записанные на диктофон песни или мечты о сцене, потому что она обязательно попросит написать что-нибудь о ней. но это не то, что бан чан может обещать. или просто человек не тот. когда он пытается унять дрожь в руках, доставая из внутреннего кармана рюкзака презервативы, на него смотрит уже другая девушка. и бан чан думает, что для нее тоже бы ничего не написал — не смог. потом случается хёнджин, и бан чан чувствует себя рядом с ним, как с пластинкой, которую можно потрогать, но нельзя послушать. хёнджин оказывается в компании позже, намного позже его самого, на целых пять лет, как раз когда бан чан устает ждать. хёнджин кажется ему внеземным, слишком красивым для человека, слишком искренним, слишком дезориентированным для того, кто столько лет прожил на земле, как будто он только вчера ступил на эту планету, слишком потерянным, слишком настойчивым, когда решает, что ему нужно остаться в зале подольше, даже если все ловят каждое его движение и так, словно завороженные. бан чану хочется признаться ему, что он никогда не встречал таких красивых людей, но хёнджин говорит однажды, словно делится секретом, от которого брови его болезненно заламываются: — мне бы очень хотелось, чтобы меня воспринимали как нечто большее, чем— бан чан не знает, то ли он так волнуется, то ли просто не считает нужным заканчивать, то ли дает сделать это за него. — чтобы люди смотрели на меня, и не могли отвести взгляд. потому что я хороший танцор, а не все это— он достает из сумки записку, а потом еще и еще. вытряхивает конфеты, шоколадки и печенье. аккуратно складывает все перед собой в небольшую стопку. бан чан запоздало думает, что недавно был день святого валентина, о котором он совсем забыл — все равно не с кем его проводить. хёнджин перебирает бумажки, зачитывая то одну, то другую, все слова смешиваются в одно большое бесполезное признание. бан чан не уверен, что написал бы лучше. хёнджин обезоруживает. — все они говорят, что я красивый, признаются мне в любви, но я даже почти не знаю этих людей, — он выглядит таким разбитым, что бан чану хочется обнять его, но он не знает, стоит ли это делать, когда хёнджин выглядит таким подавленным, таким обиженным, словно увидел что-то отвратительное, — и они меня — тоже. бан чану хочется сказать: я знаю тебя. я люблю тебя, потому что твой смех делает меня счастливым, мне нравится мечтать вместе с тобой, мне нравится то, как ты горишь сценой, мне нравится, как ты никогда ни на кого не смотришь, когда танцуешь, теряясь в своем мире, в своем танце, словно ни мне, ни кому-либо другому до тебя никогда не дотянуться. хёнджин, господи, из какого ты мира. бан чан не говорит. он бывает дома так редко, но, в общем-то, почти ничего и не меняется, кроме него самого. и, может, того, что полоски, которыми отец помечает рост его брата и сестры, ползут вверх. бан чан давно перестал расти. мама говорит, что он совсем бледный, обнимает его и подталкивает к уже накрытому столу. бан чан заново вспоминает запахи домашней еды, ведь он знает только один — запах лапши быстрого приготовления, потому что на нормальную еду нет ни времени, ни сил, ни денег. ему хочется признаться: мама, я влюбился в человека, и это так больно, намного больнее, чем представлять, как вырываешь себе сердце, мама, потому что мое сердце уже у него, может, оно всегда было у него, поэтому я никогда не мог его найти. но бан чан не умеет признаваться, а потому просто обнимает тоже — я так скучал, мама. у него так и не получается сказать, что он еще долго не вернется. в корею он прилетает зареванный, с красными глазами, прячется за черной кепкой и улыбается, потому что им всем он нужен даже больше, чем самому себе, а потому у него всегда будет все в порядке. но хёнджин — другой, и бан чан видит, как ему трудно выражать благодарность, как трудно предлагать свою помощь, ведь он все же так молод и не поймет, что приходится переживать, как лидеру, бан чану, он говорит об этом, словно просит прощения, такой дурак. говорит тихо: — поделись со мной? и смотрит такими глазами, что бан чан сдается, потому что он сам точно такой же человек, неуверенный и иногда потерянный во всем этом большом мире, а у хёнджина широкие плечи, за которыми можно по ночам прятаться от всей ответственности. поначалу он ругает себя за то, что они оба не высыпаются из-за этих ночных разговоров, но он разрешает себе побыть немного эгоистичным, особенно когда хёнджин, непривычно серьезный и понимающий, гладит его по руке, и почему-то становится легче. хёнджин не должен становиться взрослым так же быстро, как и он сам, это, господи, так нечестно. пальцы хёнджина осторожно касаются его кудрявых волос, что нелепо торчат во все стороны и наверняка никогда уже не будут такими мягкими, как когда-то. в голые руки неприятно и холодно от пола, но бан чан кладет голову хёнджину на колени, и кажется, что все остальное можно потерпеть ради этого момента и многих других, потому что они время от времени устраивают что-то вроде терапии, и бан чану страшно хочется притянуть хёнджина к себе за шею и поцеловать. последние годы у него совершенно не было времени на отношения, и все, что остается — случайные люди, случайные ночи. даже если бан чан хочет только одного человека. но у них с хёнджином не случается ни первого поцелуя, ни последнего, не говоря обо всем остальном, потому что минхо говорит: мне нравится хёнджин. и в этом есть что-то вроде я вижу, как ты на него смотришь, пожалуйста, перестань, он нравится мне. и бан чан думает: хорошо. и в этом есть что-то вроде мне тоже, но ничего страшного. потому что ему двадцать один, и он все еще думает, что пойдет на все ради любви. даже если это будет значить ничего не получить взамен. они сидят на полу, опять вдвоем, потому что остальные давно ушли, на улице уже стемнело. хёнджин допивает последнюю воду из бутылки, и бан чан думает, что это почти аномально — так сильно потеть. думает, что он такой невероятно красивый в танце, и даже после, вот таким, изможденным и мокрым. хёнджин выравнивает дыхание, пока они сидят в тишине, а потом спрашивает последнее, что он ожидает услышать: — ты бы хотел меня поцеловать? бан чан думает, что его сердце остановится от волнения, и от того, как сильно он хочет сказать да, да, да, я так долго мечтал об этом. но хёнджин продолжает, не дожидаясь его ответа, вопрос так и остается никому, кроме него самого, ненужным. — минхо говорит, что меня хочется целовать. думаешь, он серьезно? и он просто пожимает плечами, ужасаясь мысли о том, что хёнджин может в этом сомневаться, что хёнджин может сомневаться в себе. но он имеет в виду, скорее всего, совсем не это. бан чан не знает, что вписывается в рамки его серьезно, каких отношений хочет хёнджин и с кем, и бан чану не достать ни до звезды, ни до своего сердца, но он написал бы для хёнджина всю любовь в песни, попытался уложить в слова, все его признания легли бы на ноты, создавая самую красивую и печальную на свете мелодию о чувстве, которое не хотят. — думаю, да, — и это все же ответ на первый вопрос, а не. хёнджин воспринимает его по-своему, и он имеет на это полное право, потому что бан чан достает только до всего самого черного в себе, такого же, как вся его одежда — до страха и трусости. а потом хёнджин и минхо начинают встречаться, и бан чану хочется зашить себе рот, сломать пальцы и никогда больше не приходить полежать у хёнджина на коленях, или чтобы просто посмотреть, как он танцует, как прекрасно он танцует, неземной и таинственный, в полной тишине, словно он сам — песня, поток энергии, он кажется бан чану слишком хорошим сном, который снится ему каждую ночь уже два с половиной года. когда почти спустя год после дебюта они летят с концертом в сидней, бан чан чувствует уже в аэропорту, что он дома, потому что воздух обнимает его, потому что все улицы ему знакомы, и внутри что-то расслабляется от облегчения, что он не успел забыть свой город и свое в нем место. как будто убедился, что сидней всегда будет его ждать, сколько бы лет ни прошло. хёнджин радуется больше всех, словно это он вернулся домой, и бан чану хочется столько ему показать, им всем, познакомить две свои семьи. он видит, как блестят большие глаза феликса, и ему наверняка хочется расплакаться, потому что у них так мало времени на все. бан чан, если бы мог, подарил бы ему все время на свете. родители встречают их всех, как родных детей, и бан чан сидит во главе стола, как гордый сын, как гордый отец, и пытается запомнить все их улыбки, смех мамы, чтобы вспоминать в корее, и он уже чувствует, как скучает. все ощущается ирреально, как в записи, словно он смотрит видео о самом себе, не помня происходящего, не зная, как он оказался в этом месте, в котором слились два его потенциально несводимых мира, они наложились один на другой, создавая небольшое общее поле посередине, которое он может назвать своим домом. потом все куда-то разбредаются, и бан чан даже не пытается собрать их вместе снова. хёнджин цепляется за него — австралия что-то делает с ним, пусть он и всегда такой жадный к прикосновениям, к вниманию — когда бан чан собирается к себе в комнату. может, ему нужно немного побыть одному, он давно не чувствовал себя настолько переполненным, но он никогда не мог сказать хёнджину нет, а хёнджин все же знал, когда бан чан нуждался в нем больше всего. в этом есть что-то символичное — в том, как хёнджин целует его здесь, в сиднее, в его старой комнате, где все осталось прежним, где, если постараться, наверное, можно найти того мальчика, который верил в безоговорочную любовь, он всегда умел хорошо прятаться. и бан чан думает, что так нельзя, он не должен слушать эту пластинку, потому что ему захочется еще и еще. на ней — всего одна песня о любви, а текст ее состоит лишь из одного слова, которое могло бы стать ответом на любой его вопрос — хёнджин. бан чан не знает, откуда в нем берется вся эта нежность. хёнджин не обжигается его ледяными в любую погоду пальцами, не отстраняется, когда бан чан случайно от волнения слишком сильно прикусывает его нижнюю губу, не боится того, что дверь не заперта, путается пальцами в белых изломанных волосах и тихо стонет в поцелуй. внизу все равно слишком шумно, чтобы кто-то услышал. — почему ты никогда— хёнджин серьезен, он отстраняется, усаживаясь на самый край кровати, и немного злится, и бан чан впервые за долгое время замечает, как сильно он повзрослел за последний год. а может он всегда был старше и честнее его самого. бан чан чувствует себя нелепо, словно кто-то перепутал местами цифры на торте на его день рождения, и вместо двенадцати почему-то получилось двадцать один. — потому что я тебя люблю, — они оба дергаются от одного слова, как будто кто-то все же зашел в комнату в самый неподходящий момент, их словили на стыдном и неправильном. но бан чан правда не чувствовал ничего правильнее этой любви за всю свою жизнь. он даже не знал, что целовать кого-то может быть так приятно, и это спустя столько лет ощущается, как родиться заново, словно он никогда не умел правильно дышать — воздуха вдруг слишком много, и он скапливается весь у него в грудине. — но в этом ведь и весь смысл. — да. смысл в том, думает бан чан, что ты встречаешься с минхо, потому что я так сильно тебя любил, что позволил раздавить свое сердце, потому что я так сильно тебя любил, что позволил себе быть достаточно эгоистичным, решая за нас двоих, и ни разу не признался, что не встречал никого прекраснее тебя на всей планете. я люблю тебя, потому что твой смех делает меня счастливым, мне нравится мечтать вместе с тобой, мне нравится то, как ты горишь сценой, мне нравится, как ты никогда ни на кого не смотришь, когда танцуешь, теряясь в своем мире, в своем танце. даже на меня. бан чан думает, что хёнджин расплачется, потому что это нормально, он чувствительный и часто плачет по разным поводам, или скажет, что он мудак, и никогда больше не заговорит, и это будет справедливо, но хёнджин не делает ни того, ни другого, просто выходит из комнаты, а потом вид, что все в порядке, делает уже не он один, а они оба, потому что смысла на самом деле ни в чем уже давно нет. они в одном номере — и бан чан не понимает, почему хёнджин остается, почему он не выбирает минхо, но глупо было бы идти меняться в последний момент. их взаимодействия кажутся непринужденными, хёнджин даже обнимает его, и он спокоен. может быть, они просто слишком устали, чтобы чувствовать какую-то боль кроме той, от которой ноют мышцы во всем теле и немного тянет в висках после концерта. утром им рано выезжать — так он, может, сбежал бы к себе, чтобы лишний раз не встречаться взглядами. хёнджин собирается в душ, и бан чан смотрит, как он снимает с себя одежду, хотя не видит ничего нового, но он все же каждый раз кажется мраморным, чем-то потусторонним почти. хочется пройтись языком по этому плавному склону плеч, как с полотен ренессанса, пусть хёнджин совсем не похож на тех хрупких девушек, он сильный и высокий, выше бан чана сантиметров на восемь, в нем есть какая-то природная, только ему присущая пластичность, как у кошачьих, а оттого даже то, как он раздевается, превращается в представление. бан чан делает вид, что не смотрит. скорее для себя, чем для хёнджина, который все равно стоит к нему спиной и ничего не может увидеть. он и так знает, что бан чан всегда будет смотреть только на него. хёнджин так сильно устает, что отключается прямо во время трансляции, и бан чан думает, что в этом есть что-то трогательное, думает, что ему хотелось бы засыпать и просыпаться с хёнджином каждый день и быть первым, кто видит его уязвимым, сонным, говорить доброе утро и целовать в родинку под глазом, или за ухом, или в какое-нибудь другое нежное место, но это всего лишь сидней кружит ему голову. бан чану удается отыскать того безнадежного маленького мальчика внутри себя и спрятать так, что никто его больше не найдет.