Лунный ворон

      Он уже думал, что эти серые учёные сороки будут до утра шушукаться по углам, кичась перед друг другом и перекидываясь заумными словечками. И всё же всеобщее волнение было объяснимо, так что он вынужденно терпел, сдерживаясь, чтобы не выдворить всех восвояси силой.       Наконец-то.       Никто не видит, не перед кем держать лицо и можно упасть в подушки.       Парчовый балдахин отливает серым в глухом сумраке, и золотая вышивка на нём жила только в памяти.       Всё блекло, всё серо и знать…       И всё же хотел знать, что же это было.       Сколько бы он не желал, но не убедить себя в том, что это всего лишь шутка с рвотным камнем. Нет, нет и снова нет – разум не ослеп и не оставил его.       И Титр знал.       Знал, что это было и действовал наверняка и это…тоже заставляло задуматься.       Но как бы то не было… Он снова видит ясно, сыпь сошла и не ломит кости больше. Хотя бы так, да… И если бы Титр был обычным смертным, если бы он замешкал и не пришёл на зов вовремя, если бы он не знал тайное врачевание, то… Слишком много «если».       Леон сглотнул и, откинув одеяла, всё ещё покачиваясь, но уверенно встал, дошёл до кресла у камина и с шумом сел. Зеленая искра подпалила услужливо заготовленные паленья, и они неспешно занялись с тихим треском.       Откинувшись на спинку и, больше по привычке подперев щёку кулаком, взор его направлен был сквозь стены.       Значит, жизнь течёт сквозь пальцы зря.       Он оставался недвижим в кресле, а времена в воспоминаниях проносились мимо, сменяли друг друга, разматывая клубок жизни и чем дальше, тем меньше цветов, тем мутнее череда узелков событий… На смену ночи спешил вечер, а после – день, вещи появлялись и исчезали, призрачные облики и нашептывающие голоса – столь стремительно пролетало мимо, лишь вскользь цепляя смутно знакомым.       «…о своих обязанностях. Как будущий король в первую очередь ты должен думать о благе страны, о том, что принесёт пользу… Не должно быть и тени сомнений…между личным и всеобщим…».       Он уже подзабыл черты отца, но помнил его тяжелый раскатистый голос и манеру говорить, не терпящую возражений. Помнил эти слова и в свое время передал их Синхе…своему родному Синхе…       Он думал, он надеялся…       Но как же так вышло?..       И что он сделал не так?       Когда всё зашло настолько…далеко?       Только теперь, оглядываясь назад, он отчетливо видел за неподобающей шалостью, поводы для беспокойства...но всё же не повод погружать руки в кровь.       Тяжёлый вздох и потереть переносицу, унимая тупую боль.       Он надеялся, что тот перебесится и, когда придёт его черёд вернуться к праотцам, то сын его станет достойным правителем и займёт престол по праву…       Но теперь нарушена привычная череда событий и всё катится в хаос. Будто снежный ком и одно тянуло за собой другое.       Невыносимо.       Бессмысленно отрицать сейчас, что сын его будто бы ранее был покладистым и образцовым, но чтобы решиться на такое…       Может он и не его сын.       Только во сне может стать явью подобная глупость.       Время вернулось в своё русло и стремительно напирало. Нужно что-то делать.       В смятении встал на ноги, прошёлся вдоль камина и сел обратно, впившись в седую голову руками.       - Если послать стражу, то окажет сопротивление, и даже если запереть в покоях, то ждать волнений, - рассуждал шепотом, глядя на беснующиеся языки пламени. – Но если сделать вид, что ничего не произошло и оставить безнаказанным, то…может же быть и второй…раз. И кто поможет? Не отпускать Титра? Хотя держать под боком дикого ирбиса и то не так опасно…       Жёсткими пальцами, он разгонял кровь, скребя в волосах, бороде, желая, чтобы в голову пришло хоть что-нибудь, хоть одна стоящая мысль. Но в мыслях крутилась лишь одна: его единственный родной сын жаждет его смерти.       Леон откинулся назад, упершись взглядом в чёрную высоту потолка, спрашивая себя, что он сделал не так… Он обещал, что будет заботится об их ребёнке, оберегать…он столько всего прощал ему и вот…       Бесплотный дух в длинных одеяниях на мгновение предстал перед взором его; до боли знакомым жестом взял безделушку с каминной полки, будто в глубокой задумчивости, провёл пальцем, проверяя пыль, обернулся, ища кого-то взглядом, и исчез, качнувшись в такт с пламенем.       Ему оставалось лишь прикрыть воспалённые глаза – сил на слёзы не было. Ком поперёк горла. Ударив кулаком себя по груди, прокашлялся, без сил упав лицом ниже сплетённых пальцев, что тут же вцепились в шею, не давая склониться ниже.       Всё, что осталось от неё – это мимолётная улыбка в их сыне, но и ту он испортил, превратив её в гнусную усмешку. Их сын…их сын…       Печать Уединения топила в тишине пустота отчаяния.       Их сын…