no limit

– Ну и что? И что, блядь, с того? Хенджин смотрит исподлобья, буквально сверлит взглядом – его подведенные черным глаза в темноте поблескивают, добавляя ему во всем виде угрозы. Если честно, он похож на капризную принцессочку с этим своим злым-но-больше-обиженным выражением лица. Еще морщит так аккуратный носик, фыркает показательно. Феликс переводит взгляд ниже, рассматривает его дурацкий пирсинг в нижней губе (и инерционно облизывает свои, пересохшие) слишком долго как для того, кто просто решил доебаться. На самом деле, может быть, ему хочется укусить, потянуть за металлическое кольцо зубами, коснуться его, остывшего от холодного ночного воздуха, языком, чтоб согреть. Интересно, у Хенджина в минусовую температуру этот ебучий металл к зубам и деснам не липнет? Не примерзает язык, если случайно коснется? Ему бы не помешало – может перестал бы открывать свой поганый рот. Может слег бы в больничку и больше не крутился у Феликса под носом. Как-то невпопад мысли скачут с одной на другую, но когда Хенджин так близко, Феликс вообще удивляется, что способен еще хоть как-то мыслить и даже полусвязно. – Да нихуя, – спокойно отзывается, – просто. Слухи дошли, что ты подружка Бан Чана. Подружка – выделяет специально интонациями голоса, чтоб задеть, ужалить, показать всю свою неприязнь. Конечно же, Хенджин дергается, как от хлесткой пощечины. Отшатывается в сторону, отступает на шаг. Выходить курить вместе с Феликсом было хреновой идеей: они даже не приятели – так, знакомые уровня привет-пока, периодически оказывающиеся в одной компании. – Может быть, ты и моей подружкой станешь, раз такое дело? Всего на одну ночь, – и обязательная усмешка некрасивой злой линией расчерчивает лицо; его низкий голос звучит вкрадчиво и почти что ласково, но с губ срывается словами такая дрянь, что самому тошно. Яд сочится с его языка, капая на асфальт и выжигая бетон под ногами. Может быть, в образовавшуюся щель Хван Хенджин будет так добр провалиться? И перестанет уже, наконец, светить своим слишком смазливым ебалом направо и налево (то есть, в ближайшем поле зрения непосредственно одного несчастного и конечно ни в чем не виноватого Феликса). Может быть, он провалится под землю, к самой преисподней, и какая-нибудь потусторонняя адская падла закует его раскаленными цепями; может быть... Может быть, Феликс немного сбавит обороты и прекратит нагнетать, не делая хуже никому, кроме себя? Но остановить этот поток бессознательного он уже не в состоянии. Стоит ему только вспомнить, как вечно хмурый и нелюдимый Хенджин цветет в присутствии Чана, как улыбается тому, как иногда, думая, что никто не смотрит, сплетает их пальцы вместе. Стоит только подумать, как загребущие лапищи Чана могут свойски трогать Хенджина везде, как Феликсу напрочь срывает крышу. И внутри что-то живое и жаждущее крови утробно урчит, скребет своими когтями по внутренностям, словно в ожидании. Он почти не справляется с тем, чтоб это хищное в себе сдерживать. – Какой же ты мудак, Феликс Ли. Слышать собственное имя, произнесенное Хенджином – непередаваемый кайф; и непередаваемый отстой – помнить, какой контекст предшествовал этому. Шум закипающей крови отдается гулом в ушах, создавая вакуум, через который не пробираются ни посторонние звуки улицы, ни здравые мысли. Феликс только и может, что не отрываясь смотреть на губы Хенджина с этим блядским пирсингом. Интересно, когда он берет в рот, это металлическое кольцо сильно мешается, то и дело задевая уздечку члена? Феликс смотрит на губы Хенджина: влажные, блестящие от слюны, налитые ярким цветом от вечных взволнованных покусываний; и не находит ничего лучшего, чем поцеловать их. Это как билет в один конец – отношения между ними никогда не ладились, но вот Феликс нарушает границы личного пространства, проталкивая свой язык в хенджинов рот, и теперь даже на то равнодушное привет-пока в его сторону он может не надеяться. Хенджин неподатлив, его горячие и влажные губы сейчас жестче каменных обледенелых выступов Альп. Он отталкивает от себя Феликса, смотрит зло, смотрит с ненавистью. Трет рот тыльной стороной ладони, словно пытается не от его слюны избавиться, а от какой-то мерзкой жижи. Нетронутая им сигарета летит из пальцев на асфальт (он давит ее подошвой ботинок), Хенджин резво поворачивается к Феликсу спиной, даже не удостаивая его никакой репликой, хотя, наверное, ему стоило послать его на хуй, прежде чем зайти в дом. Но и то, как безразлично и молча он отвернулся – является очень говорящим жестом. Феликс остается один-на-один с белым шумом в своей голове и на переферии мелькающей мыслью, что металл пирсинга в хенджиновой губе, вопреки его представлениям, был теплым.