no limit

Широкая толстовка Бан Чана болтается на нем как половая тряпка на швабре. Она отвратительного серого оттенка, того самого, каким в зябкое осеннее утро бывает сырой после дождя асфальт. На груди и ниже, почти у резинки подола, въевшиеся в ткань небольшие пятна то ли от майонеза, то ли еще от какого-то соуса (они такие маленькие, что их едва заметно, но Хенджин видит). И, честно, эта толстовка ему чересчур велика, от любого движенья или поворота она задирается, открывая взору белую футболку под ней, которая – шок и ужас – вся мятая. А его дурацкие широкие штаны только усугубляют. В руках он держит пыльную доску, дека которой вся обклеена стикерами различных персонажей из Рика и Морти, буквально что на ней никакого «живого» места нет. Стикеры такие потертые, что некоторые совсем уж без цвета. Хенджин придирчиво разглядывает его фигуру, облаченную в непонятно что, смотрит на эту глупую улыбку на его лице, явно не обремененным интеллектом, и решает, что ни за что на свете не станет общаться с таким, как Бан Чан. У Бан Чана на этот счет другие мысли. Он тянет руку чтоб поздороваться. Хенджин только кривит губы презрительно, поправляет манжеты своей беленькой идеально отглаженной рубашки и представляется только тогда, когда Феликс тычет его локтем под бок и басит шепотом на ухо, чтоб он был повежливей с его знакомым. – Хван Хенджин, – сипящим голосом с нотками недовольства произносит он. «Маленький высокомерный ублюдок», слышит Бан Чан. Слышит, и ему, похоже, очень нравится – в глазах появляется этот восхищенный блеск, искренний и неподдельный, он разве что хвостом не виляет за отсутствием последнего. Мазохист, что ли?, думает про себя Хенджин. // Бан Чан перелетает через спинку скамейки так ловко, как какой-нибудь паркурщик, тут же приземляясь на нее, и оказывается рядом с Хенджином так близко, что они почти задевают друг-друга плечами. Тот дергается, захлопнув от испуга учебник, даже не успевая отметить страницу, на которой остановился. – Блядь. Так и заикой человека оставить можно. Совсем, что ли, мозгов нет? Хмурится, двигается по скамье чуть в сторону, принимаясь отряхивать свою чистенькую курточку в месте, где они друг друга коснулись. Бан Чан одет в очередную ужасную толстовку – и на какой помойке он только берет их? – разве что она на порядок чище той, что была на нем в прошлый раз; и широко и радостно Хенджину улыбается, заглядывает в глаза. Как преданный щеноча. В смысле, сутулая псина. – Феликс сказал, что я могу найти тебя тут, – Чан упрямо игнорирует его грубость, даже виновато просит: – прости. И тянет ему из кармана рюкзака плитку белого шоколада. Хенджин думает о том, как бы понятней намекнуть Феликсу, что тот сильно не прав. А еще прикидывает, нормально ли будет взять предложенный шоколад, ведь он очень любит сладкое, а вот Бан Чан его – бесит. Хенджин упускает из виду момент, когда Бан Чана в его жизни становится слишком много. Они втроем, потому что Феликс тащит его к ним, сидят за столом в университетской столовой, и у Бан Чана не закрывается рот, пока Хенджин, напротив молча, пережевывает листья салата и даже не слушает, что за чушь извергается из его рта, просто смотрит, как двигаются чуть влажные пухлые губы, которые тот то и дело облизывает или растягивает в своей обычной идиотской улыбке, когда делает паузы в монологах. Феликс на фоне не стесняется смеяться с его шуточек. А Хенджин отмечает красивые пухлые губы, ярко выделяющиеся на бледном лице. После учебы они идут в кофейню, чтоб выпить кофе или чай – по настроению; в кино сидят на последних рядах так близко друг к другу, что своей кожей Хенджин чувствует тепло кожи Бан Чана. И он даже перестает дергаться и отодвигаться. Или в скейтпарк, где Чан катается на доске, а Хенджин сидит чуть поодаль на траве под теплым весенним солнцем и лениво листает учебник, иногда глядя на то, какие, на самом деле, захватывающие финты тот выдает. Бан Чан зачем-то по началу пытается представлять Хенджина своим местным приятелям, которые выглядят еще в сто крат хуже его, но Хенджин игнорирует их существование полностью. Бан Чан хотя бы, ну, красивый, даже если бесячий, а эти что вообще такое, сплошные недоразумения ходячие. Он все такой же раздражающий и все так же преданно заглядывает в глаза. Словно ждет, когда Хенджин, как хороший хозяин, бросит ему палку, играючи, и когда тот принесет ее обратно, обязательно подставится, чтоб маленькая теплая ладонь погладила его по голове, как хорошего мальчика. В целом, он безобидный, и Хенджин к нему понемногу привыкает и начинает расслабляться в его присутствии. Они даже иногда проводят время без Феликса, когда у того очередные свидания или еще какие дела. И наверное, расслабляется он чересчур сильно, потому что когда они вечером возвращаются домой через набережную реки Хан, и все это освещение ночного Сеула бликует цветастыми пятнами на их лицах, а майский теплый ветер ласково гладит кожу, Бан Чан резко останавливается и останавливает Хенджина. – Если я тебя поцелую, что будет? «Будет катастрофа. Конец света. Апокалипсис». По его спокойному и ничего не выражающему лицу нельзя сказать, шутит он сейчас или серьезно. Таким Хенджин его еще не видел. Всяким идиотским видел, а таким – никогда. Недопитая банка газировки греется в его руке, и может быть, если б не шум живого города, можно было услышать, как она шипит – такая между ними воцаряется тишина. – Не узнаешь, пока не попробуешь. «Апокалипсис грядет». Бан Чан тянется к Хенджину, жмется своими невозможно красивыми губами к его, чтоб поцеловать. Его язык – оказывается во рту Хенджина, стоило тому хоть немного разомкнуть губы – горячий, мокрый. Го-ря-чий. Безобидная преданная щеноча Бан, мать его, Чан. В смысле, сутулая псина. Хенджин закрывает глаза и отвечает на поцелуй.