no limit

Толпа вокруг ревет. Запах пота, железа и дешевого алкоголя смешиваются в вязком воздухе, но Феликс этого почти не замечает. Гул голосов, приглушенная музыка, чей-то смех, чей-то крик – все это сливается в один глухой фон, когда он видит его. Парень в центре октагона, с перевязанными костяшками, в заляпанных чем-то – то ли потом, то ли кровью – бинтах. Он движется с хищной, животной грацией, как дикий зверь, запертый в клетке, но не сломленный. Каждый его шаг – это не просто движение, это угроза, это предупреждение. – Смотри внимательно, звезда, – кто-то из знакомых, с кем Феликс сюда пришел, трогает его за локоть, кивком указывая на ринг, – Миура не прощает ошибок. Феликс и сам видит. Он наблюдает, как Миура скользит между ударами, будто предугадывает их заранее, как двигается с такой скоростью, что глаза не успевают зафиксировать момент атаки, как он наносит ответные удары – жесткие, точные, беспощадные.  Феликс не должен здесь быть. Это даже не вопрос безопасности – это вопрос самой сути его существования. Ему, сверкающей айдольской звезде, с его отрепетированными движениями и выверенными словами, нет места в этом темном, грязном подпольном мире. Но сейчас, когда он стоит в толпе и смотрит, как Миура ломает бойца перед ним, как выбивает из него дух одним лишь взглядом, понимает, что он здесь не просто так.  Миура перехватывает удар и резко уходит в сторону, но в этот момент что-то происходит. Его взгляд цепляется за Феликса – всего на секунду, но этого достаточно: он пропускает удар. Его голова резко дергается в сторону, он сплевывает кровь, и что-то в его выражении лица темнеет. Феликсу холодеет под кожей – Миура в этот момент выглядит так, будто эта его ошибка может стоить другому жизни. Миура вытирает рот тыльной стороной руки, бросает еще один взгляд в сторону Феликса – такой, что тот замирает, не в силах оторваться, – а затем просто разносит своего противника. Бой больше похож на расправу – жестокость, приправленная каким-то первобытным гневом. Он бьет быстро и безжалостно, и бой заканчивается прежде, чем Феликс успевает моргнуть. Тишина в зале длится секунду, а потом раздается рев толпы. Кто-то орет имя Миуры, кто-то смеется, кто-то уже считает деньги. Феликс все еще стоит на месте, вцепившись пальцами в край своей куртки до побелевших костяшек. Миура поднимает голову, взглядом выискивает его в толпе. И находит – они смотрят друг на друга сквозь пространство октагона, среди десятков людей, которые их разделяют. Феликс знает, что не должен был приходить сюда, Миура знает, что не должен был его увидеть. Но это уже не имеет значения. Феликс должен уйти, он понимает это даже слишком ясно, но Миура все еще смотрит на него, и этот взгляд пригвождает к месту, этот взгляд тянет его за собой, как руки сирен, утягивающие моряков на самое дно.  – Ты бледный, – замечает кто-то рядом, но голос кажется далеким, будто звучит из-под воды, – пойдем, бой уже закончился, и тут душно. Но Феликс не двигается с места. Он не может. Миура проходит сквозь толпу, не оглядываясь, и снимает бинты с рук, бросая их прямо на пол. Его плечи расслаблены, но движения тяжелые – как у человека, который только что пустил в ход всю свою ярость и теперь не знает, куда девать то, что осталось.  Феликс не двигается, пока Миура не исчезает за дверью в конце коридора, а потом отмирает. Он знает, что это плохая идея, но уже через минуту он идет следом. Коридор за октагоном – узкий, пахнущий потом и железом, стены облупленные, свет тусклый. Уходя отсюда, никто не хочет задерживаться, но Миура стоит у раковины, склонившись над ней, и проводит мокрыми ладонями по лицу. Он уже знал, что Феликс появится здесь – не потому что следил, не потому что слышал шаги. А потому что в этом не было сомнений. Он поднимает голову и ловит его взгляд в отражении зеркала.  – Ну и что ты здесь забыл, айдол? – в его голосе так и сквозит пренебрежение, снисходительность.  Феликс не знает. Ни зачем он здесь, ни что ответить. Поэтому молчит и просто наблюдает.  – Ты из-за удара? – Миура усмехается, но это не смешок, а почти оскал, – не переживай. Это не в первый и не в последний раз.  Феликс делает шаг ближе и все же заговаривает: – Ты не должен был его пропускать. Миура замолкает, нахмурив брови. Феликс стоит перед ним, и ему кажется, что воздух между ними электризуется, чем ближе они друг к другу оказываются.  – Я этого не делал, – отвечает он. – Нет, делал, – настаивает Феликс. – …и ты считаешь, это потому что я смотрел на тебя?  Феликс не отвечает, ему не нужно. Миура поворачивается, и между ними нет больше отражения в зеркале, между ними нет ничего. – Значит, я прав, – Миура подается ближе, подбирается к нему, словно хищник к добыче, – и ты поэтому за мной пришел? Феликс знает, что должен отступить. Развернуться и уйти, забыв вообще обо всем, что сегодня видел – в том числе и о Коте Миуре. Но он не делает этого. и он не сопротивляется, когда Миура хватает его за подбородок, заставляя поднять взгляд. Его пальцы, шершавые, чуть сжимают кожу – не больно, но ощутимо. – Ответь, – не приказывает, но требует. И Феликс выдыхает: – Я не знаю. Миура понимает, что он лжет: он смотрит на него так, будто видит насквозь. И в этом вся проблема. Феликс чувствует, как чужой взгляд проникает ему под кожу, цепляется за каждую его слабость, но вместо того чтобы отвернуться, ему хочется оставаться на месте.  – Тогда давай разберемся, – голос Миуры чуть ниже обычного, чуть тише. Раньше он говорил с насмешкой, но теперь звучит без нее. Феликс не успевает отступить, даже если бы захотел – Миура тянет его за запястье и ведет за собой, за угол, дальше в коридор, пока воздух не становится еще тяжелее. Здесь темнее. Здесь нет лишних глаз. Здесь только они. Феликс дышит глубоко. Он чувствует жар своего собственного тела, чувствует, как перехватывает дыхание от близости Миуры. – Так зачем ты пришел? – Миура не торопится, но и не отступает. Феликс молчит. – Не знаешь? – он наклоняется ближе, – или боишься признаться? То, насколько они близко друг к другу, должно быть неправильно, но от одного только его голоса внутри Феликса все будто горит. Он чуть приоткрывает губы, собираясь что-то сказать, но Миура его опережает. – Я тебя чувствовал, – говорит он так, будто это что-то неизбежное, – еще там, в толпе. Феликс сглатывает. – Я смотрел на тебя, и мне хотелось… – Миура не договаривает.  Но Феликс понимает. Это никогда не должно было случиться, но когда Миура наклоняется ближе, когда их дыхания смешиваются, когда Феликс ощущает его – не только кожей, но и внутри, – он не отступает. Наоборот, тянется навстречу, и Миура с готовностью его перехватывает. Грубее, чем Феликс ожидал. Жарче, чем тот должен был – словно он блуждал по пустыне, а Феликс оазис. Феликс задыхается, когда Миура прижимает его к стене, не оставляя между ними пространства, вжимается в него всем собой. Их губы сталкиваются, движения жадные, прерывистые, будто у них нет времени, будто этот момент вырван у реальности. Феликс знает, что его будут искать, но когда Миура сжимает его запястье, когда его пальцы впиваются в кожу, когда он ломает этот поцелуй, а затем возвращается в него, снова и снова, – это все, о чем Феликс может думать, с готовностью отвечая на каждый его поцелуй.  – Ты пришел, чтобы почувствовать, каково это – спуститься с небес на землю? – Миура отстраняется от него, говорит тише, но в голосе – нажим. Острый. Точный. – У тебя же там, на Олимпе, свои правила. Своя реальность. Все чисто, гладко, по сценарию, – он улыбается – но не добром, а с легким перекосом, с оттенком чего-то, что почти жалит.  – Возможно, – уклончиво отвечает Феликс, и это самое честное, на что он сейчас способен. Его голос, тренированный годами, звучит ровно, даже если дыхание выдает больше, чем хотелось бы. Миура не двигается, но Феликс чувствует, как он замирает, как его пальцы сильнее впиваются в кожу, как дыхание становится глубже.  – Так и знал, – усмехается Миура.  – Что? – Что тебе нравится, когда я дергаю тебя за хвост. Феликс не отвечает. Потому что Миура прав. И потому что что-то в нем разламывается каждый раз, когда тот говорит вот так – со своей ленивой, выжидающей наглостью, с этой кошачьей уверенностью хищника, который знает, что ты пойман, и уже никуда не денешься. Но Феликс и не хочет никуда деваться. Он сам притягивает Миуру к себе – резко, почти грубо. И тот не сопротивляется, просто смотрит. – Ну? – Миура подается вперед, зная, что добился своего. Дразнит. – Давай, айдол. Покажи мне, на что ты способен. Феликс цепляется за него – губами, руками, дыханием. Голодно. Словно хочет стереть этим поцелуем все, что их разделяет, смазать четкость граней их разных реальностей, чтобы слить их в одну. Он тянет Миуру за шею, кусает его нижнюю губу, скользит языком мокро у него во рту, ворует дыхание из его легких так же, как тот делает с ним.