Die Geschichte kennt kein Wort "wenn"

Что почувствует человек, если ему откроется узнать день своей смерти? Возможно задумается о том, правильно ли прожил свою жизнь. Смерть неизбежна — это обещание дается каждому с рождения, но прежде чем обещание исполнится, все мы рассчитываем успеть что-то испытать. Будь то красивая любовь, или радость от рождения ребенка, или боль безвозвратной утраты — мы надеемся испытать то, что придаст жизни смысл. Но больше всего мы сожалеем о том, что могли бы некоторые моменты прожить иначе. Сделать то, чего не сделали когда-то. Переиграть ситуацию по-другому. Сказать близкому человеку то, что так и не осмелились. К сожалению историю не перепишешь. И нам приходится подводить итоги с тем, что есть. Мы принимаем жизнь не как дар, а как данность. А жаль, ведь в любую минуту жизнь может оборваться. И обычно нам не дано знать когда будет эта минута. Ну кроме тех "везунчиков", кому судьба подгадила, позволив заранее заглянуть в выданные карты. Клаус Ягер не мог сказать, что чего-то не успел сделать. Все, что хотел он обычно получал. Иногда - даже то, что не хотел. Иногда - не самым привычным путем. Взять хотя бы любовь - то, что обычно у людей длится годы, ну или месяцы, это уж как повезет, он пережил за несколько недель. И сейчас, зная что смерть для него неизбежна в ближайшее время, единственное о чем он жалел - что не сможет отмотать время назад. Он хотел бы не покидать надежного убежища, где они прятались с любимой, остаться пусть в чужом для них обоих времени, быть рядом с ней столько, сколько отмерено судьбой. В том времени где он встретил Алекс, еще не зная страшной правды о их будущем, он бы смог удержать ее. Сейчас - нет.

***

С самого начала Клаус чувствовал, что идея тащиться в Тибет с каким-то мутным китайцем - провальная, и оказался прав. То, что этот Вэй-вечно-тупая-улыбка явно чего-то, причем очень много чего, им не договаривает, это ладно. Не расслабляться и быть всегда начеку для него - дело привычное. То, что их поджидали на этой чертовой горе штучки в стиле дешевых балаганных фокусов, тоже можно было пережить. Во всякую чертовщину Клаус не верил, его не испугать дрессированным барсом и парой трупов под открытым небом. Клаус даже готов был терпеть этого дуболома Ивушкина, который вечно портил ему все, что только можно испортить. Это все было либо решаемо, либо неважно. Куда больше его заботило неясное чувство тревоги, связанное с Александрой. Все годами выработанные инстинкты, обостренная сейчас интуиция просто кричали о том, что китаец неспроста крутится вокруг нее. Алекс... Клаус с какой-то пронзительной нежностью нашел взглядом худенькую девчонку, упрямо карабкавшуюся по крутому склону. В былые времена он бы высокомерно рассмеялся в лицо тому, кто заявил, что он потеряет голову от русской. Она была полной противоположностью тем женщинам, которые обычно привлекали его - слишком юная, слишком худая, она даже не была красивой по принятым арийским меркам. Естественно, это не была любовь с первого взгляда. За ним такого сроду не водилось. Он и женился, не испытывая никакого воспеваемого поэтами, трепета. Просто пришло время выполнить свой долг перед страной, дать Рейху здоровых наследников. И вот он, просматривая фотографии безупречных с точки зрения партии невест, выбирает типичную голубоглазую фройляйн со здоровым румянцем - крепкую, чтобы выносить здорового ребенка, хладнокровную, под стать ему. Хельга после того, как он попал в лагерь для немецких военнопленных, так ни разу и не написала ему. Клаус не особенно расстроился - они провели за годы брака времени вместе всего ничего, так что на ее горячую привязанность он не рассчитывал. Александру он встретил в бывшем концлагере, по иронии судьбы ставшим его тюрьмой после проигранной войны. Случайно столкнувшись с русской девчонкой, он лишь мазнул безразличным взглядом. Невысокое, худенькое нечто, одетое в какие-то изодранные вещи, больше подходившие мальчишке-беспризорнику - будущая любимая оценена вскользь. Еще мелькнула мысль, как такое недоразумение могло затесаться среди правильных, прилизанных комсомольцев, но как-то не прижилась надолго в голове. Однако русская не раз смогла его удивить. Например, когда сцепилась из-за него с вечно обдолбанным капитаном, которому доставляло садистское удовольствие отыгрываться на бывшем угнетателе мелкими и не очень пакостями. Клаус считал ниже своего достоинства реагировать на них - что толку беситься из-за придурковатого ивана, швырнувшего под ноги огрызок, когда есть вещи и похуже? После позорного проигрыша русским ему вообще стало на многие вещи все равно. Союз нанес им удар, от которого уже не оправиться. Те самые иваны, которых они хотели держать как скот в загонах и превратить в нацию рабов, огненным смерчем прошли по их стране. Мало того, что разгромили их города, уничтожили Третий рейх, так еще и под маркой освобождения оставили себе их бывшие территории. Чехия, Польша, Австрия, Бавария - больше некуда было сбежать от красных знамен и портретов усатого безумца. Европа сменила одного диктатора на другого. И ради этого они годами вкладывали в войну все силы? За годы заключения он привык ко многому - и к вот таким мелочным злобным выходкам советских солдат, и к нравоучениям Ивушкина, что было, как считал Клаус особой извращенной формой садизма. Девушки в военной части если изредка сталкивались с бывшими нацистами, лишь презрительно поджимали губы. Та же Анна всегда смотрела непримиримым взглядом, всем видом показывая, что такие как он не достойны прощения. Клаус относился ко всему этому с философией военного - кто победил, у того в руках власть творить любой беспредел. Единственное, что он мог сделать - это не сдаваться, не прогибаться под них. Можно было притвориться, что принял новую власть и жить довольно сносно. Но это не для него. Никакого унизительного покаяния, к херам их коммунизм. С презрительным равнодушием он терпел заключение, выжидая удобный момент для побега. Благо судьба оставила рядом боевого товарища - Тилике молча ненавидел иванов и тоже не собирался гнить в их бывшем лагере. Словом, причин с теплотой и симпатией относиться к русским у Клауса не было от слова совсем. Но девчонке удалось его заинтересовать. Особенно когда она не побоялась спорить с твердолобым Ивушкиным. Орала на весь лагерь, что даже такие мерзавцы, как бывшие нацисты не заслуживают подобного обращения. Не то чтобы Клаус сразу проникся к ней особыми чувствами - просто стало интересно сколько она продержится здесь с такими взглядами. И, кстати, откуда она вообще взялась? Через пару дней близкого общения с ней у него взрывался мозг. Она таскала со столовой булочки, подкармливая их с Тилике. Сорвала им побег, решив почему-то, что он собирается себя убивать. Она же организовала им следующий, заодно и сама сбежала, совершенно непонятно зачем. Она умудрилась напиться и устроить ему пьяную истерику, заявив что он чудовище, пытавшее ее, пока она была здесь заключенной. Клаусу здорово пришлось поломать голову - он в упор не помнил ни ее, ни того, что вообще когда-либо пытал женщин. Допустим, он и не обязан помнить каждого остарбайтера в лицо. И может она преувеличила насчет пытать - так, провел парочку своих фирменных допросов , не более. И вообще, если натерпелась от них в концлагере, почему не прошла мимо с осуждающе-презрительной миной, как все остальные? Алекс ведь не была на их стороне, он это тоже прекрасно видел. Еще больше он удивился, когда она попала в опалу к Ивушкину. Разве она не на одной стороне со своими? Ведь почти все русские были словно отлиты из одной формы - горящие идейностью глаза, дикий восторг от вождя коммунизма, фанатичная преданность идеалам партии. Собственно почти тоже самое, что было у них в Германии несколько лет назад. Алекс словно выросла в совершенно другом мире, она не вписывалась в привычные рамки, ну вот никак. Клаус не мог понять откуда у хрупкой девчонки смелость идти против законов своего времени. Все выяснилось позже - и то, что она попала сюда из другого времени, и то, что уже не первый раз сталкивается с ним и то, что история оказывается имела несколько альтернатив. Пришлось поверить, когда сам оказался в другой временной реальности. Но к тому времени все усложнилось еще больше - его упорно тянуло как магнитом к этой странной девочке. То, что начиналось для него с благодарности за помощь при побеге и желания взять под защиту, вылилось в абсолютно новые, незнакомые ему чувства. У него бывали романтические привязанности в юности, он познал страстное влечение в более зрелом возрасте. Но всегда при этом сохранял ясную голову, был уверен что все эти сопливые не-могу-без-нее-жить благополучно обходят его стороной. Женщин всегда было достаточно. И ни одна не оставила в его сердце хоть какого-то следа. Он уже привык считать: то, что люди зовут любовью - слепое, не подкрепленное никакой логикой чувство, просто не для него. Когда они втроем скрывались в подвале, ему было особо не до романтики. Нужно было тщательно спланировать путь их дальнейшего следования . Тяжестью давило осознание , что осталось мало мест где можно скрыться от чертовых коммунистов, что в его возрасте глупо начинать все с нуля, что возможно разрушенную жизнь не имеет и смысла собирать по кусочкам. Инстинкт хищника тянул его добиваться свободы, но вот что делать дальше он пока представлял слабо. Александра снова поразила, когда с легкостью обрисовала довольно радужные перспективы его новой жизни. Ну то есть то, что он мог в Швейцарии разводить фиалки ( Господи, дичь какая, но допустим), он и так знал. Но вот то, что она прекрасно понимая кто он и что он, видела для него возможность прощения, новой жизни , каких-то перспектив цепляло, заставляя присмотреться к этой девочке. Ее тайны не могли не будить охотничий инстинкт Клауса. Куда она так рвалась скрыться? Почему совершенно не боится ни его, ни Тилике? А еще пока девчонка спала Клаус случайно рассмотрел на ее одежде следы от пуль. Но ведь война давно позади и если даже в нее когда-то стреляли, почему она продолжает носить испорченные вещи? И в тоже время, как ни странно, он доверял ей. В серых, как грозовое небо глазах плескалось много чего, но он не видел ни расчетливости, ни хитрости, ни осуждения. Она словно шла своим собственным путем в мире, где каждый шаг был определен государством. Их поцелуй тогда в подвале был неожиданностью не только для нее. Легкий флер нежности и желание успокоить ее - и вот он уже уверенно склоняется к манящим губам. Чувствуя как в груди стало почему-то больно, будто что-то давно забытое за ненадобностью с трудом оживало, оттаивало и медленно, нехотя проворачивалось в груди. И она ведь отвечала ему, поддавалась напористым губам, заставляя терять голову от ощущений. Но тогда он еще мог думать связно и ругал себя последними словами - нельзя вот так пользоваться ситуацией. Не с ней. Не вовремя заглянувшая на огонек совесть бесстрастно вывалила кучу аргументов: бывший враг ее страны, взрослый мужик у которого руки по локоть в крови, в том числе возможно и ее тоже - это не то, что нужно такой девочке как Алекс. Сложно было не передумать, когда она смотрела на него так испытующе-пронзительно, когда засыпала рядом, доверчиво прижавшись к его боку в поисках тепла. А когда она сбежала, как-то разом забыл свои намерения оставить ее в покое. Тревога смешивалась с глухим бешенством - вот куда эта малолетняя дурочка могла направиться? Она что - не знает, что сейчас всю округу перекрыли советские военные? Ивушкин же костьми готов лечь, лишь бы снова посадить на цепь лучшего врага. И она теперь тоже вне закона для своих. Если попадется им под руку, идейный полковник вполне может устроить девчонке веселую жизнь, сослав в богом забытый лагерь. Клаус прекрасно знал, сколько своих же перемолола мясорубка тотального коммунизма. Тилике, чертыхаясь, крыл его почем зря, называя самое мягкое влюбленным идиотом и Клаусу даже в голову не пришло возражать. Потом разберется влюбленный он или нет. Но не идиот это точно. А хотя... Алекс-то они нашли, но естественно угодили в засаду все втроем. Ивушкин ожидаемо пытался загнать беглецов обратно в клетку и это не удивляло. Зато в очередной раз удивила Алекс - теперь он не мог сказать, что она не похожа на русскую. Дурная самоотверженность, которая играла в военное время против этих дикарей, полезла из девчонки в самый неподходящий момент. Даже более циничный Тилике обалдел, когда она пыталась закрыть их своим тельцем на случай если русские вздумают стрелять. А потом ручной пес Ивушкина, мрачный рыжий детина случайным выстрелом ранил ее и Клаус плохо помнил дальнейшее. Он превратился в разъяренного берсерка, готов был разорвать их всех голыми руками. Особенно когда увидел, как Ивушкин бесцеремонно куда-то тянет Алекс, не обращая внимания на то что ей больно. В горячем мареве ярости Клаус бросился на своего тезку. Давно уже пора отыграть все проигранные сражения и раздавить мальчишку, попортившего ему столько крови. С переменным успехом нанося друг другу удары, оба не заметили как налетели на Алекс, сшибая ее на камни. Дальше Клаус помнил только жутко неприятные ощущения вроде кратковременной потери сознания при контузии или нечто похожее. Когда они все втроем очухались и разобрались, что происходит и в какой вселенной они находятся, он не знал как воспринимать этот подарок судьбы. Новость хорошая: Союз еще не победил и все может измениться, учитывая подтянувшихся желающих помочь союзничков. Новость плохая: война снова идет полным ходом и немного не так, как было задумано - союзники из Штатов так себе. Это все равно что ждать от змеи, чтобы она перекусала твоих врагов и спокойно уползла дальше, не тронув. Новость отличная: Александра теперь будет с ним еще долго. Благодаря бараньему упрямству Ивушкина, они сразу же попались американским военным и теперь сидели вроде как в заложниках, дожидаясь исхода противостояния Союза и Рейха. Новость так себе - к сожалению Ивушкина, как объяснила ему Алекс, пока что никуда не денешь. Они должны выбраться из этой неправильной реальности все втроем, как и попали. Адаптация к новой реальности у Клауса на удивление прошла хорошо: даже не пришлось ничего придумывать - он штандартенфюрер германской армии , американские "союзники" естественно сразу же выпустили его из камеры. У Александры был талант выкручиваться из любой безнадежной ситуации: сочинила трогательную сказочку и ее осчастливили вакантным местом переводчицы. Лишь бы глупостей не наделала - Клаус уже убедился, что у девочки и с патриотизмом все в порядке и свои принципы имеются. Не вступая в открытый конфликт, с нее станется запутать перевод или умолчать о чем-то важном. Лишь бы это не открылось до того, как они сбегут. Это уже даже не обсуждалось, а было прописной истиной - она будет искать возможность вернуться через портал в свое время. И Клаус знал что пойдет с ней - по большому счету ему было все равно в каком времени жить, лишь бы не при тотальном коммунизме. Он пока не знал есть ли у Алекс к нему какие-то чувства. Зато у него были. Много и разных. Очень не вовремя его тело решило напомнить о том, о чем молчало с войны. Что оно еще живо и полно желаний, заложенных в нем природой. Алекс постепенно стала его наваждением. Сначала пришли смутные сны, где он прижимает ее к столу в своем бывшем кабинете-штабе. Вместо штанов и безразмерной кофты на ней - соблазнительно обтягивающее фигуру платье, а его пальцы глядят стройную ножку обтянутую чулком, поднимаются выше, дразнят, замирая на опасной границе, чувствуя через тонкое кружево обжигающий жар нежной кожи. И его затягивает водоворот от коктейля страха и возбуждения в ее глазах. Хочется окончательно завоевать хрупкое тело, увидеть как эти темнеющие от желания зрачки затянут светлую радужку. Днем было не легче - стоило посмотреть на нее, как тут же хотелось содрать с нее так бесившие почему-то штаны, которые вызывающе соблазнительно обрисовывали ее стройные ножки и аккуратную попку, и несуразную кофту, скрывающую все остальное. Он будто наяву слышал треск ткани, видел голую горячую кожу, чувствовал ее знакомый запах, что-то больно и сладко сдвигавший в нем. Внутри закипала странная смесь из жадного желания заявить права, вжать в любую подходящую для этого поверхность и взять все, что она сможет ему дать и желания защищать, скрыть от всего, что представляет опасность. Дожились - знаменитое немецкое хладнокровие смыло куда-то мощными животными инстинктами. И это у него, всегда гордившегося отсутствием ненужных эмоций и выдержкой. Впрочем выдержка то как раз еще была на месте. Непонятно на чем, но пока что держится. Видимо благодаря обстановочке - самой что ни на есть "подходящей" для романтики . Этот проклятый лагерь стал для Клауса во многих смыслах роковым. Он был здесь и тюремщиком и заключенным. Теперь же судьбе вздумалось продемонстрировать шикарное чувство юмора и открыть здесь арену страстей. Еще и каких. В первую очередь Клауса не устраивало то, что Алекс нельзя было вытащить из камеры. В этом вопросе американский майор отказывался пойти навстречу, несмотря на то, что они вроде как сейчас на одной стороне. Одно только это выбешивало - проклятые янки указывали на его территории что ему можно делать, а чего нет! Но и помимо этого был еще неслабый повод волноваться. Клауса беспокоило то, что девочка бок о бок проводит слишком много времени с Ивушкиным. Что-то они слишком уж сблизились, а это не есть гут. Вроде и жена у полковника имеется, но Клаус прекрасно помнил, как тот в свое время перетрахал чуть ли не каждую девицу в округе, так что не доверял он этим дружеским воркованиям. А когда он увидел, как Александра обняла этого гаденыша, снова ощутил волну глухого бешенства. Однако он промолчал - устраивать сцену в камере где полно русских солдат было как-то совсем уж по-идиотски. Решил переключить внимание на то, как им выбраться отсюда. Потом перемкнуло Алекс - и все из-за того, что американская дамочка не слишком таилась, пуская на него слюни, что только забавляло Клауса. Аппетитная кошечка, возможно раньше он бы уделил ей должное внимание. А сейчас оно как-то немного не до того. И, кстати, надо запомнить какой вредной может быть Алекс когда ревнует. Да и вообще пора брать их отношения в свои руки, пока кто-нибудь из них не натворил глупостей под влиянием эмоций. Глупости натворил тот, о ком он благополучно забыл, пока ломал голову как их вытащить на свободу. Ивушкин, тупая бестолочь, сорвал весь его, может и не самый идеальный, но вполне себе годный план. Что Клаусу пришлось делать для его воплощения - это отдельный разговор. Можно сказать сыграл на чувствах своего друга, чем навлек на себя еще и гнев Александры. Ничего, пусть злится и считает что он перегнул палку, ничего по-настоящему ужасного с Тилике он не сделал. Главное - что он помог бы им сбежать. Так что в общем хороший был план, мир его праху. Не было слов, цензурных - точно, чтобы описать все, что он чувствовал. Мало им было невесть откуда взявшихся китайцев с изощренными пытками и угрозой вывезти хер пойми куда и уничтожить. Так еще и непонятно как оно все пойдет дальше. Клаус не очень доверял какой-то не-пойми-как-работавшей хреновине. Судя по тому, что Александра третий раз попадает не в свое время, нет никаких гарантий куда их всех забросит, если они все же благополучно доберутся до крепости. Клаус делал ставку на то, что главное вырваться на свободу, а там разберутся что делать дальше. И ведь почти выбрались - Тилике не подвел, пришел за ними в камеру, собираясь провести к машине. А Ивушкин в это время эффектно обнародовал их побег, помогая сбежать бывшей жене и товарищам. Сколько ни убеждала этого барана Алекс, что попади они назад в родное время, с Анной будет все хорошо , для него это видимо звучало неубедительно. Во всяком случае он им здорово подгадил, поведя свою игру. Больше всего Клаус хотел придушить своего тезку, да вот незадача, пока нельзя - нужен для возвращения в нормальную реальность. Клаус не горел желанием возвращаться в то время, откуда их забросило, но отпустить Александру в неизвестность он просто не мог. Так и будут делить на троих все выверты судьбы, и чего ему при этом стоит сдерживаться, чтобы не прибить неистощимого на дурную самодеятельность полковника, одному Богу известно.

- Я не полезть с тобой в один танк,- рычит Клаус, в бешенстве смотря на русского, который только что снова нагадил ему, испортив свидание с Алекс. Это еще мягко говоря испортил - можно сказать все перечеркнул. - А ты смотреть нимбом об люк не стукнуться. - Не до разборок сейчас, Ягер, - Ивушкин резко толкает его, придавая ускорения и спрыгивает следом в кабину - заводи мотор. - Я не быть у тебя в подчинении,- не сдается Клаус и не ожидает такого ответа от вечного противника: - Ну хочешь я у тебя буду? Сейчас важно сдержать чертовых янки. Как угодно, понимаешь? - Не надоедать строить из себя пламенный революционер со стальные яйца?- уже спокойнее ворчит Клаус, все же заводя мотор. - Завидуешь, что у тебя не такие? - нагло усмехается Ивушкин. - Чему завидовать? Тому что ты идиот и это быть неизлечимо? - снова возмущенно шипит Клаус.- С мои яйцами быть все в порядке, но я не лезть на рожон направо и налево. Тебе обязательно каждый раз громить лагерь, как вы там говорить, в хламину? Если мы убежать тихо, нас бы не хватиться быстро, а теперь нас уничтожить американцы. - Не истери, Николяус,- с дурной бесшабашностью отзывается Ивушкин.- Даже если тебя съели, то по прежнему остается два выхода. - И ты все время выбирать тот, что быть через жопу,- привычно огрызается Клаус. Он злится на русского мальчишку, но уже по-другому, как на до смерти надоевшего, но равного себе противника. С удивлением понимает, что уже давно не думает о русских с точки зрения превосходства своей нации. Они - в первую очередь люди. С чуждым ему менталитетом, все через одного отбитые на голову, но люди. Он не может не уважать стойкость с которой не сдаются даже их женщины, то как они загнанные в угол с упрямой бесшабашностью верят в победу, то что каждый второй боец способен пожертвовать собой, чтобы остановить врага и спасти товарищей. Он сам всю жизнь воевал по-другому - сплошной расчет и хладнокровная выверенность своих действий. И уж, конечно, никогда бы ему не пришло в голову подорвать себя гранатой, чтобы спасти кого-то из экипажа. И сейчас, когда они должны сдержать одним танком десяток американских шерманов, Клаус оставляет в стороне свою злость и давние разногласия и больше ничего не говорит, когда Ивушкин плюхается на место командира. Их пока что не видно, танк хорошо замаскирован ветками, но как только они попытаются остановить колонну, их тут же активно обстреляют. - Нужно подпустить их ближе,- бросает ему через плечо Ивушкин, не отрываясь от смотрового окна. - У нас тогда не быть время и маневренности отходить,- отвечает Клаус, тоже рассчитывая варианты. - Николяус, а мы и не будем отходить,- с невеселой усмешкой смотрит на него полковник,- Мы должны поджарить как можно больше этих звезно-полосатых гадов. - И умереть героями,- такой же улыбкой отвечает Клаус. Ну нет уж, так он не согласен - сдохнуть защищая русских . Сейчас это не его война. Все, что его волнует - как вытащить отсюда Александру. Он любой ценой должен вернуться за ней. - Заряжай осколочный,- командует Ивушкин и Клаус, внутренне матерясь, все же подчиняется. Подпустить врага так близко - это против всех уставов и правил, но терять им уже нечего и он позволяет Ивушкину дальше вести бой.- Подожди, еще рано, еще чуть чуть пусть подойдут. Разверни башню на три часа, да вот так. Таак, еще , еще, а теперь давай, размажь их! И эта невозможно дурная тактика срабатывает - снаряд пробивают два танка сразу. Не давая опомниться, Ивушкин снова жестко кричит: - Башня на шесть часов, бронебойный! Еще один танк выбывает из строя, но дальше им так везти не будет. Клаус расчетливо оценивает расстановку сил и рычит: - Побыли герой, теперь включать мозги. Сейчас нам ответить и надо убраться с траектория снаряда. Если отойти влево, можно быть встретить врасплох последние танк колонны. - Ну давай,- легко соглашается Ивушкин, - заряжай что там осталось. - А остаться не густо, - раздосадованно бормочет Клаус,- один бронебойный и два осколочный. Повисла тяжелая тишина - у противника явное численное преимущество и снарядами следует распорядиться грамотно, чтобы хоть немного прикрыть тех, кто остался воевать в окопах. - Значит будем действовать по моей методе - одним снарядом два танка. Ты как, рыцарь без страха и упрека, выдержки хватит усидеть до последнего и не причитать? - насмешливо спрашивает Николай. - Хватит,- сквозь зубы цедит Клаус,- у меня еще к тебе быть много что сказать после. - Ну вот видишь какая мотивация, фриц,- весело отзывается Ивушкин,- ради того, чтобы набить мне морду, ты постараешься выстоять этот бой. Не ссы, может и прорвемся еще. Клаус криво улыбается - веселость Ивушкина не очень уместна, но почему-то заряжает бодростью, словно глоток кофе или коньяка. Они сделали все, что могли, но конечно же их подбили, превратив танк в огненную ловушку. Задыхаясь от жара от раскаленного металла и дыма, не обращая внимания на незначительные ожоги и звенящую в голове боль, Клаус хватает отключившегося Ивушкина подмышки и тащит через отсек мехвода. Дураков высовываться из люка нет. Конечно нет гарантий, что их не добьют и при таком раскладе, но шансов уцелеть все же больше. Быстро сориентировавшись, Клаус отползает практически под танк, продолжая тащить бесчувственное тело. Жар от металлической обшивки довольно ощутимо припекает даже через одежду, глаза просто выедает от дыма. Ничего, надо переждать, пока оставшаяся дивизия уйдет дальше. Его лучший враг тем временем приходит в себя и судорожно кашляет: - Николяус, ты совсем ку-ку? От нас же сейчас угольки одни останутся. - Терпеть, неженка, американцы уже уходить дальше, тогда мы вылезать - скалится усмешкой Клаус,- я так понимать спасибо можно не ждать? - Могу даже обнять,- кряхтит Николай, хватаясь за предложенную руку и осторожно двигается следом за Клаусом. Потихоньку-помаленьку, но уже вроде как можно выползать. - Давай, - Клаус тянет все еще слабого полковника, хищно усмехаясь,- если не бояться что я придушивать тебя от избыток чувства.

***

Клаус тихо входит в каменную пещеру, находя взглядом ту, ради кого пришел. Его девочка безмятежно вытянулась в каменном бассейне от которого поднимался легкий пар. "В кипятке что ли она там плещется?" - думает Клаус, подходя ближе и усмехается, заметив как сразу же покраснела Алекс. Неужели после страстного свидания на той поляне до сих пор смущается? Ладно, он не будет набрасываться как голодный зверь. Даст ей время самой прийти к нему. Немного правда, но даст. Он провоцирующе-медленно раздевается, удовлетворенно подмечая ее реакцию. В распахнутых глазах - смущение, и желание, и что-то еще, но разбираться с этим некогда. Хочется подойти , вытащить ее из воды и сделать..... Много чего сделать. Но тут хотя бы уже как-то, по-простому. А то вечно какая-нибудь зараза явится обломать всю романтику. Особенно любит грешить этим Ивушкин. Клаус начинает обсуждать их планы как действовать дальше и Алекс расслабляется. Заворачивается в полотенце и пересаживается ближе, выливая в воду какую-то пахучую пену. Что ж пусть, помыться по-человечески ему уж точно не помешает. Понимая, что сейчас досидится до того, что опять кого-нибудь принесет в этот райский уголок, Клаус забывает о терпении. Поднимается и тянет ее к себе, в теплую воду, пропахшую тонким цветочным запахом. Отбрасывает в сторону полотенце, в которое куталась Алекс и прижимает ее к каменному бортику бассейна. Завороженно смотрит в ее глаза, читая в них то же, что чувствует сам. Будущее настолько туманно, но сейчас есть эта ночь. Только для них. Он медленно проводит ладонями по нежной коже, исследуя каждую впадинку и выпуклость ее тела. - Никому тебя не отдам,- хрипло шепчет Клаус, чувственными уверенными движениями продолжая ласкать ее, и Алекс тянется за каждым прикосновением. Дышит рвано и тяжело, чувствуя как ее пальчики ласково оглаживают каждый мускул на его теле, как она все смелее изучает губами его разгоряченную кожу. Шанса надышаться ею не существовало от слова совсем. Сердце колотится как безумное, одурманенный мозг способен только отправлять посылы-требования - еще! Оторвавшись от ее губ, Клаус тут же переходит на шею, постепенно спускаясь все ниже. Алекс не сдерживается и тихо стонет, когда когда он жадно сминает упругую грудь и осторожно прикусывает напрягшийся сосок. - Ты так сладко стонешь, моя девочка,- Клаус целует открытую шею, ключицы, впитывая в себя каждую дрожь ее тела. Терпения не хватает, да и не хочет он терпеть. Не в силах больше сдерживаться, он с властной нежностью проводит ладонями по тонкой талии к бедрам, перехватывая поудобнее податливое тело. - Сейчас, meine Liebe. Он ласкающе скользит пальцами к нежной плоти, чувствуя что она уже давно готова принять его. Ритмично, чувственно дразнит, поглаживая, меняет скорость и ритм, чувствуя как сам заводится от ее реакции. Клаус нетерпеливо разводит ее бедра, затем одним плавным движением входит во влажную горячую глубину. Дыхание перехватывает, когда он чувствует как ее мышцы судорожно сокращаются вокруг его члена, усиливая и без того запредельное возбуждение и заставляя забыть обо всем. - Клааус,- слышит он чувственный полустон - полувскрик. И продолжает двигаться мучительно-медленно, наслаждаясь каждым оттенком чувственного наслаждения, каждым ее поцелуем, каждым стоном. Удовольствие медленно растекается под кожей, обжигает каждый нерв. Все было ярче, острее чем в их первый раз. В потемневших глазах Александры он видит отражение собственной страсти, она прижимается так, словно хочет вплавиться в него, их дыхание смешивается, срываясь на тихие стоны. Тягучие размеренные движения сбиваются на глубокие толчки и оргазм накрывает медленной долгой волной жара и дрожи. Клаус расслабленно вытягивается в теплой воде, опираясь на каменный бортик бассейна и рассеянно поглаживает спинку Алекс. Пока все просто отлично, но есть кое-что, не дающее ему покоя даже сейчас. Пора немного поиграть с его русской тихушницей и прояснить мучивший его вопрос. Точнее - два. Он должен узнать, что именно было между ними в том прошлом, которое он не помнит. Хотя, в принципе о том, что было он и сам догадывался, зная свой характер и методы воздействия на противника. А вот почему Алекс после всего все еще с ним, выяснить куда интереснее. Если она считает, что перед ней герой, потрепанный жизнью и наделавший ошибок, то это не так. Он мог изменить кое-какие взгляды, но свою суть изменить невозможно. Он всегда был и будет хищником. А все хищники рано или поздно выходят на охоту. Уверена ли она что будет любить его и таким? - Так что там произошло в реальности Третьего Рейха? - чувственно мурлычет на ушко, не ожидающей такого подвоха девочке, замечая что она сразу же напрягается. - Нам обязательно об этом говорить? - Алекс всеми путями пытается уклониться от расспросов, что подтверждает его догадки. - Но мы же оба знаем, что я как минимум допрашивал тебя,- Клаус поднимается следом за ней. Глупая, так легко выдает себя, вон собралась куда-то . Властно притягивает маленькую партизанку обратно, легонько скользя губами по нежной коже.- Я делал вот так? Он медленно водит руками, трогая ее грудь, дразняще оглаживая соски подушечками пальцев. - Клаус.. - безуспешно пытается остановить его Александра,- хватит. Я же говорила ничего особо и не было. - Да что ты? - он опускает руку вниз, проникая между сведенных бедер и настойчиво поглаживая чувствительную после оргазма плоть. - А если правду? Чувствуя как внутри просыпается хищное желание добиться признания, но все же не заигрываясь, Клаус вжимает Алекс в стену, разводит ее руки в стороны. Вот, пусть вспомнит каким он может быть и хорошо подумает стоит ли связывать с ним судьбу. В ее глазах он читает страх, который так похож на отголосок его воспоминаний, и она раздраженно бросает ему: - Вот примерно так ты и делал. Это же твой фирменный метод допроса. - Что ты чувствовала? - Клаус чуть ослабляет хватку на ее запястьях, контролируя привычный властный азарт. - А сам как думаешь? Я боялась тебя, доволен? - недовольно морщится Алекс и Клаус сгребает ее в охапку, попутно высматривая куда можно приземлиться без риска переломать все кости в этом каменном мешке. Находит удобную гладкую поверхность среди камней на полу пещеры, бросает все что у них есть - одежду, полотенца, и опускается вместе с ней. - Только боялась? - губы уверенно касаются нежной кожи поцелуями - от шеи к груди и вниз к напряженно вздрагивающему животу. И дальше. - Клаус, нет,- на его плечи ложатся горячие ладошки, пытаясь отодвинуть. - Да, моя девочка,- он оставляет дорожку поцелуев на внутренней поверхности ее бедер, аккуратно разводя коленки, - тебе же нравится, я знаю. Проворные пальчики нырнули в его волосы и потянули вверх. - Свяжу,- обещание, подкрепленное легким укусом чуть ниже пупка - и пальчики пропали. Клаус беспрепятственно раскрывает пальцами нежную плоть и касается кончиком языка чувствительной кожи. Не давая Алекс опомниться, дарит ей самые откровенные и бесстыдные ласки. Александра беспокойно ерзает, то ли пытаясь сдвинуться в сторону, то ли подаваясь ему навстречу. Клаус перехватывает ее бедра, фиксируя на месте, продолжая пальцами и языком терзать, безжалостно подводя к оргазму. Чутко уловив что она уже на грани, он отстраняется, коварно интересуясь: - Ответишь мне, Алекс, или продолжим? - неизвестно еще кто кого сейчас мучает. Ей конечно несладко - раз за разом чувствовать мучающие пальцы и губы и не получать желанной разрядки. Но и он сам едва сдерживается - хочется большего. - Что я могла чувствовать? - шипит Александра, рассерженно глядя на него.- То же что и сейчас - было страшно как далеко ты зайдешь и стыдно от собственной беспомощности. - Но ты же хотела меня? - Клаус видит что даже сейчас ее глаза блестят от возбуждения.- Да, маленькая? Алекс раздраженно рычит и пытается отползти, но он перехватывает и продолжает мучить сладкой пыткой, проталкивая в нее один палец, потом второй. - Клаааус,- сдавленно выдыхает она, подаваясь навстречу его руке. Он готов был застонать вместе с ней, чувствуя как сжимаются вокруг его пальцев мышцы и удивляясь как вообще у него получается помещаться в этой тесноте. - И таким хотела меня? Скажи...,- полушепотом обжигает нежную кожу ее живота. - Дааа, - выдыхает Алекс, ее руки неожиданно сильно сжимают ладони Клауса, по телу проходит сладкая судорога. Но видимо боевой дух русских не сломить даже очень хорошим сексом, поскольку она вдруг добавляет,- за исключением моментов когда ты пытался поджарить меня током....черт, хорош извращаться, я же призналась... "Да, моя девочка, призналась, но это не объясняет почему ты так упрямо хочешь видеть во мне не чудовище, а благородного рыцаря," - думает Клаус и отстраняется, смотрит в ее глаза, пытаясь прочитать эмоции. - Так тебе нравится боль, да? - вкрадчиво говорит он и чуть сжимает руки на ее предплечьях, не давая ускользнуть от ответа. - Нет,- глаза Алекс блеснули злостью,- боль я не люблю. Зачем ты опять начинаешь все усложнять? - Затем, что ты должна понимать - тот, кто с тобой это делал ведь тоже я,- его напряжение выдают металлические нотки в голосе. Но от ее ответа зависит слишком многое для него. - Я прекрасно знаю каким мудаком ты можешь быть. Но раз оно все идет в комплекте, значит так тому и быть. Клаус видит как в ее потемневших глазах плещется возбуждение и гнев и медленно говорит: - Хорошо подумала? Я ведь больше от тебя не откажусь. - Ты видел когда-нибудь, чтобы люди прыгали из поезда на полном ходу? Вот и я не видела,- в привычно-насмешливом тоне отвечает Александра. Но губы Клауса растягивает совершенно по-идиотски счастливая улыбка - так ему еще признаний никогда не делали. Он тоже хорош - кроме привычно-властного "мое и " не отдам" - ничего путного или красивого сказать ей не может. Да и кому они нужны красивые слова, когда глазами они сейчас говорят друг другу намного больше. Клаус смотрит на ее припухшие от поцелуев губы и снова тянется к ней . Голодно, жадно целует-трогает-гладит-сжимает все до чего можно добраться. Все размышления - в бездну. После ее слов, пусть сказанных в дурмане желания, колющая дрянь засевшая под сердцем слегка отпустила. Он требовательно тянется за очередным поцелуем и нежность сменяется страстью с железным привкусом прокушенных губ. Нетерпеливо подтягивает ближе , закидывая ее ножки к себе на плечи. Наблюдать как его член погружается в нее раз за разом безумно приятно. Не сдерживаясь, он хрипло стонет, сильнее врезаясь в податливое тело. Внизу живота зреет тяжелый узел. Оргазм - какой уже по счету? - вот-вот заставит его снова излиться в узкую плоть, что так плотно охватывала член. Безумие какое-то. Чувственное безумие. Будто ничего нет, кроме них двоих . Будто ничего не было до них и после ничего не будет. - Алекс,- стон срывается на глухое рычание, нарастающая дрожь разбегается вдоль позвоночника огненными мурашками. Он бессознательно сминает нежную кожу ее бедер, выплескиваясь в нее упругими толчками. После они лежат, не расцепляя объятий, словно пережившие шторм. Клаус ласково чмокает ее макушку, выдыхая: -du bist meine... Вот так. В губы пока нельзя. Не хватало еще возбудиться для очередного захода. Они и так по-моему опробовали здесь каждый камень и бассейн, распугивая местную фауну своими стонами. Зашкаливающее либидо - Клаус раньше думал это сказки. И вот на тебе - сам оказывается сказочный герой. Но, хочешь не хочешь, а надо возвращаться и что-то решать с этими хитрожопыми китайцами и чертовым зеркалом времени. Когда-нибудь они обязательно повторят такой марафон,- усмехается он, уверенный что его ждут еще много страстных ночей с Александрой. Что-то она кстати притихла - расслабленно лежит, по-прежнему вжимаясь в него, словно они одно целое. Клаус отводит за ушко спутанные пряди, открывая лицо и снова видит этот пугающий взгляд. После ее таинственных перешептываний с чертовым Вэем она часто так смотрела - с какой-то тоскливой обреченностью и отчаянием. Клаус списывал это на ее страх перед будущим - ведь неизвестно в какую реальность их занесет. Но почему-то каждый раз внутри что-то больно дергается и замирает как перед прыжком в пропасть. Они никогда не говорили друг другу заезженно-приторных признаний. Все было ясно и так. Он чувствовал ее всю - и ее боль, и желания, и то, что она все же не договаривает ему чего-то важного."Что ты боишься сказать мне, маленькая?" - хочется спросить ему, но вместо этого он уверенно обещает: - Все будет хорошо, я никому не позволю нам помешать вместе уйти.... В одном он был уверен на сто процентов. Алекс стала той, кто полюбила его тьму. Его недостатки. Его слабости. Приняла его демонов. Без страха поселилась в его сердце. Чувствуя себя как дома среди паутины в пустоте, в полном мраке, который остается после крушения целей и идеалов. Алекс могла в любой момент нанести ему удар изнутри, но Клаус знал, что она никогда не сделает этого. Останется навсегда внутри него, в самой его сути, растекаясь по венам вместо крови - и никогда не сломает его. Научит жить заново, вливая в него безмерно свою любовь, не ожидая ничего взамен. Будет любить его не за что-то. А вопреки всему. Он действительно в это поверил. Она стала его слабостью и самой невероятной силой одновременно.

***

- Что ты ей сказал, старик? - прорычал Клаус, не в силах развидеть как Алекс стоит над бронзовой чашей с лицом, словно сама смерть взглянула на нее оттуда. - Всего лишь правду о том, что перемещением через портал она натворила,- невозмутимо ответил Лама. - Мы уйдем, как и собирались, попробуем найти ее время,- Клаус угрожающе окинул взглядом старого китайца.- И не вздумайте нам мешать. - Не понимаешь ты, не может тебя быть в ее будущем, - тихо ответил старик и смотрит так, что Клаус ему верит. Отрицание тяжелой волной поднимается изнутри - он готов к чему угодно, кроме расставания с Алекс. - Пока не вернется прежний ход времени, ее время никогда не настанет. Всегда будет измененная реальность. - Хорошо, верни нас в то время, правильное, откуда все и начиналось,- Клаус упрямо пытался найти выход . Пусть хотя бы так - отпустить ее без борьбы он не может.- Она согласится остаться со мной, я знаю. - Ты можешь обмануть ход времени, но смерть обмануть не удавалось еще никому,- Лама бесстрастно смотрел на него, но Клаусу показалось, что ледяной ветерок прошел по затылку. Глядя в глаза старому китайцу, он понимает о чем идет речь. Ему суждено было умереть тогда в сорок четвертом. И он даже подозревает как именно - танковая дуэль, он в азартном стремлении уделать русского танкиста, на какие-то минуты теряет голову и ювелирно громит русский танк. Метко выпущенными снарядами сбивает сначала башню, затем щит. Клаус очень старается целиться так, чтобы именно победить, а не тупо поджарить русский экипаж осколочным в лоб. И забывает, что если вывести из строя гусеницы, потерявший управление танк может достать и его. Что и случается. Его пантеру сотрясает удар и выносит на мост. Он тогда кое-как пришел в себя, не обращая внимания на контузию и переломанные ребра, все же пополз к люку. Наверху его уже ждал Ивушкин, встречая прицелом винтовки. Клаус был не против - это было лучше, чем попасть под унижение трибунала. А судить его было за что - допустил побег русских, просрал в очередной раз дивизию, вместо того, чтобы загнать иванов, в общем на этот раз ему не выкрутиться. Но проклятый русский вместо прощального выстрела почему-то залез на шатающийся танк, схватил его руку, спасая. Ну как, спасая. Желающий возмездия Ивушкин не поленился силком тащить его за собой, чтобы сдать на границе советским войскам. Так что его плен начался намного раньше великой победы. И все же сейчас Клаусу было не по себе. Смерти он не боялся - такое быстро проходит на войне. Конечно никто не горит желанием, чтобы снарядом снесло голову или пуля попала куда не надо, но постоянно думать об этом нереально. Ты просто делаешь все, чтобы этого избежать, но в принципе готов, что это все же случится. А вот знать точно, когда твоя жизнь оборвется, наверное не хотел бы никто. - Ты говорил мы можем остаться здесь, в этой реальности,- медленно сказал Клаус. Он будет до последнего сражаться за Александру - ведь только это он и может сейчас сделать. - Можете, если она так решит,- Лама так посмотрел на него, что Клаус сразу заподозрил, что здесь-то и кроется главный подвох.- Ты не должен мешать ей выбрать. - Да что там выбирать, я знаю, она хочет быть со мной! - взорвался он. - Ей есть что выбирать,- отрезал Лама,- если тебя выберет, время ее никогда не наступит, заново пойдет история вся. Смог бы ты жить спокойно, зная что исчез целый мир из-за тебя? Клаус почувствовал как невидимая рука сжимает его сердце. - Ты говоришь ужасные вещи, старик,- глухо сказал он,- неужели это конец? Я потеряю ее и даже не буду помнить? Он уже видел, как Ивушкин в панике метался, глядя на жену, которая не то, что его не помнит, вообще не знает, кто он такой. Да и он немного шокировался, увидев Тилике ... таким. Вместо боевого любителя потискать какую-нибудь красотку он столкнулся со стеснительным геем. Это поначалу было смешно видеть, как бывший друг воспылал к нему внезапной страстью, смотрит словно на рождественский подарок и готов отдаться хоть в душе, хоть в коридоре. Не отличавшийся сентиментальностью Клаус, все же ощутил горечь, понимая как непоправимо изменился Тилике. Получается и он, увидев вновь Алекс, будет вести себя так, как будто не знает ее. А ведь она-то его помнить будет. Причинить такую боль своей девочке? А если она попадет снова в концлагерь неужели он хладнокровно отдаст приказ ее пытать или вообще отправит в газовую камеру? "Да плевать сейчас на весь мир, она должна остаться со мной," - рычит про себя Клаус. - Все будет как решит Будда. Ты прошел на Кайласе путь очищения от грехов, значит твоя карма сейчас легка. Ты сможешь получить хорошее воплощение и довольно скоро. - медленно сказал Лама.- Я знаю вы белые не верите в реинкарнацию, но это не значит что ее нет. - Да как в нее поверить? Даже если допустить, что душа как ты говоришь продолжает жить дальше, человек все равно ничего не помнит из прошлой жизни. Какой смысл в таком перерождении? - его практичный ум отказывался верить в подобную чушь. - Ты никогда не задумывался, почему легко бывает нам с одними людьми или без всяких причин вдруг ненавидим кого-то? Или боимся? Души, которые привязаны друг к другу притягиваются и после реинкарнации. И зачем прошлую жизнь помнить, если Будда дает возможность заново начать все? - Ты хочешь сказать я когда-нибудь ее встречу? И смысл? я буду другим человеком, не буду ее помнить. И для Алекс я буду чужим человеком. Как она поймет кто я?- Клаус пока мало что понимает из путаных речей чертового китайца. - Уверен я, что узнает тебя она,- усмехнулся Лама,- И если сильна твоя любовь ты можешь пытаться удержать ее в памяти. Возможно когда-нибудь ты вспомнишь свою прошлую жизнь, возможно нет. Один Будда знает как все будет. - Все равно не понимаю, как возможна наша встреча и что помешает мне пройти мимо, не узнавая ее? - он готов цепляться за любую возможность, но то, что говорит Лама так призрачно и зыбко. - Карма сведет тех, кого коснулась энергия портала,- тихо пробормотал Лама, невозмутимо перебирая в пальцах четки.- Чем больше запомнишь, тем легче будет прочитать знаки, которые узнать ее помогут.

***

Алекс беспокойно пошевелилась, не просыпаясь, и он крепче сжал руку, притягивая ее ближе. Поправил одеяло - девочка всегда мерзла, ведь на их долю выпадали сплошные казематы и ночевки под открытым небом. Клаус нежно провел кончиками пальцев по ее щеке, гадая что ей снится. Тонкие брови беспокойно хмурились, горькая складка исказила нежную линию губ. Конечно, ничего хорошего ей не снится. В его голове до сих пор звучали слова, отрезавшие их друг от друга приговором: Я бы хотела найти какой-то другой выход, но его нет, Клаус, понимаешь? Он понимал. Видел как она привязана к своей семье, как скучает за ними. Она могла ничего при этом не говорить - он ловил тоску в серых глазах, когда она вспоминала что-то из прежней жизни, пересматривала странные фотографии на своем хитроумном приборе, или когда утром смотрела по сторонам, убеждаясь что это не сон, а реальность. Он не будет ее просить остаться с ним. Он не имеет права давить на нее и обрекать на страдания. Ей и так не избежать боли . Он видел, как ее разрывали сомнения от принятого решения. Она готова была пойти на все, чтобы они остались вместе. И возможно утром даже поддастся порыву и передумает, мучаясь всю оставшуюся жизнь чувством вины. Он впервые чувствовал что способен сам, добровольно отступить от того, чего так хотелось добиться. Эта хрупкая девочка - не военный трофей, не его собственность. Даже если придется вырвать с мясом сердце и изрезать в лоскуты душу, он отпустит ее. Она должна попасть в свое время, туда где у нее впереди целая жизнь. Усилием воли Клаус отгоняет мысли, что его собственная должна, так или иначе, вот-вот закончится. Хоть одно радует - вернувшись в исходную точку он не будет помнить это царапающее холодом вечности ожидание. И повинуясь внезапному порыву, делает вещь за которую в другое время было бы стыдно. Он осторожно берет рюкзачок Александры, порывшись вытаскивает блокнот. Света в келье почти нет, но он без труда находит вложенный листок. "Прости, но он нужнее мне" - извиняюще шепчет Клаус и быстро прячет рисунок в карман кителя. Этот портрет всегда вызывал в нем какие-то странные чувства - словно забытый отблеск смутной радости. Он надеялся, что эта единственная связанная с ней вещь, как-то поможет и сейчас сохранить ее в памяти. Алекс жалобно всхлипывает во сне и Клаус снова поправляет сбитое одеяло, гладит мягкие волосы любимой и мысленно говорит все то, что хотел бы ей сказать, но уже не скажет. Моя девочка, я знаю, у тебя все будет хорошо. Потом. Обязательно. Я знаю, что будет. Я вижу все твое будущее. Только рассказать о нем не могу. Могу лишь шепнуть, навеять во сне. Не плачь из-за меня, не надо. Знаю, сейчас все выглядит безнадежно, но это не так. Ты снова начнешь улыбаться. Не сразу. Понемногу. К тебе вернется радость. В твоих глазах опять отразится солнце. Все мы здесь проездом, временные гости в этом мире. У каждого свой маршрут, свои попутчики, свои впечатления. Кому-то суждена всего одна поездка, кому-то тысячи самых разных путей. Мне придется словно страннику пройти сотни дорог, искать тебя среди тысяч лиц. Сейчас ты покидаешь меня и непонятно от какого Будды зависит, когда точка нашего общего времени пересечется снова. Мы еще не расстались, а я уже хочу снова увидеть тебя. Остается только поверить старому Ламе, что мы еще встретимся. Я знаю, что смогу тебя узнать. Ведь я помню тебя сердцем.