Ошибки, что мы совершили

Шизуо едва ли теперь вспоминает об Изае. Он еще не может забыть времена, когда все было иначе. В первые несколько месяцев после их решающей последней схватки, после того, как Изая исчез из города, словно растворившись в воздухе, Хейваджима думал о нем чаще, чем было положено. Орихара заполнял его мысли в свое отсутствие с большей настойчивостью, нежели раньше, мелькая с завидной регулярностью перед глазами. Есть в этом доля иронии, думает Шизуо. Как только ему удалось очистить город от скверны влияния Изаи, Хейваджиму предает его же сознание, воскрешая давно похороненные воспоминания и непрошеное любопытство, что неподъемным грузом ложится на душу. От них он не может отмахнуться как от внешних раздражителей. Орихара из его мыслей ускользает от него так же, как и когда-то его двойник из реальности. Шизуо не в силах ухватиться ни за одно воспоминание об информаторе, а все попытки изгнать его из головы оказываются бесплодны, как и угрозы в прежние дни. Возможно, это дело времени. Нужно просто запастись терпением. Потому что Изая больше не живет в этом городе, ведь так? Постепенно привыкая к призраку из прошлого, что сопровождает его каждый божий день, Хейваджима не замечает, как начинают выцветать все воспоминания, связанные с информатором. Остаются лишь размытые кошмары, в которых он видит темные глаза и черные волосы, что исчезают с приходом рассвета. Очень долгое время Шизуо неведомо, жив ли Изая вообще. Сначала незнание приносит приятное удовлетворение — тяжесть в груди, которую он месяцами принимал за облегчение, но сны с чужим участием становятся все более мрачными и пугающими, пока одной ночью Хейваджима не подрывается с кровати с заполошно бьющимся сердцем и сжатыми в кулаки руками. Как если бы прилагаемое давление могло избавить от ощущения чужих костей, ломающихся под его костяшками, и понимания: не останови Шизуо в тот момент Ворона, сон стал бы явью. Он бы наблюдал, как свет угасает в глазах напротив и сходит с тонких губ улыбка, осознавая, что произошедшее — его рук дело. Спотыкаясь, Хейваджима бредет в ванную, чтобы опустить руки под слишком горячую воду, температура которой его нисколько не волнует. Как будто во власти жидкости смыть так и не пролитую кровь. Шизуо ощущает ее между пальцами. К тому моменту, как руки начинает болезненно жечь, сердце его замедляет свой ритм, возвращая к реальности и даря осознание: если Изая и погиб, то прямой его вины в этом нет. Хейваджима погружается в размышления. Возможно, отсутствие Орихары знаменует действительно что-то страшное. Разве не вернулся бы он обратно или, по крайней мере, не связался бы с Шинрой, давая знать о себе? Шизуо понятия не имеет, как сильно был ранен информатор — их драку он помнит лишь урывками, отрезвляющими вспышками с чувством чужих дробящихся под кулаками костей, с улыбкой, что казалась ему тяжелым бременем, со звуком чужого резкого голоса, напряженного от, должно быть, боли в тот момент. Но Изая все равно стоял и отвечал ему, он не мог умереть. Смерть его кажется чем-то невообразимым и невозможным. Однако чем больше времени утекает сквозь пальцы без единого свидетельства о существовании Орихары, тем сильнее беспокоится Хейваджима, тем тошнотворнее становятся его кошмары. Интервью приносит невероятное облегчение. Шизуо подозревает, что друзья и знакомые избегают упоминания имени Изаи при нем из вежливости. А сейчас Хейваджима — единственный, кто поднимает эту тему, до сих пор наблюдая искреннее изумление на лицах знакомых: ему удается оставаться спокойным, говоря о предмете своей многолетней ненависти. Он не может объяснить вину, что поселилась в груди, став его постоянным спутником. Не может найти причину размытым кошмарам, что посещали его по ночам, и неясным сожалениям, сменяющим их с приходом утра. Не в силах озвучить альтернативные исходы, о которых не перестает думать: иной выбор слов, другая реакция, мельчайшие детали, которые могли подарить ему друга вместо врага, а городу — покой, а не войну. А потом речь заходит об Изае, и Шизуо нужно несколько мгновений, чтобы проглотить новость вместе с уверенностью в том, что Орихара жив где-то там, даже если отпечатки пальцев информатора медленно стираются с поверхности города в его отсутствие. Хейваджима не сдерживает улыбку при новости, ощущая знакомое бурлящее в нем предвкушение, что ускоряет ритм сердца. Шизуо позволяет себе привычно протянуть Изая-кун, и в ту ночь сны его не омрачены неподъемной тяжестью вины, они согреты золотым блеском ностальгии. Становится легче. Избавленный от груза собственных страхов, Хейваджима чувствует, как жизнь снова входит в привычную колею. Его каждодневность, наконец, приобретает ту тихую стабильность, о которой он всегда мечтал в юности, когда вероятность спокойного существования казалась чем-то далеким, недостижимым. Шизуо лучше спится. Кошмары выцветают с той скоростью, с какой уходят прочь воспоминания, и по прошествии двух лет Хейваджима перестает оборачиваться на каждую промелькнувшую в толпе черную куртку, его больше не подбрасывает при звуке чужого резкого, заливистого смеха. Образ Изаи остается лишь в памяти. Исчезла тяжесть вины, превращаясь в глухое, ноющее сожаление, что позже и вовсе сошло на нет, когда Шизуо удается забыть, научиться существовать в той размеренности, которой стала его жизнь. Решение об отпуске оказывается чистым импульсом. Ему некого навещать: вся семья живет неподалеку, в крайнем случае, в нескольких часах езды. И едва ли работа Шизуо является источником стресса. Том первым вскользь касается этой темы, но она пускает корни в сознании Хейваджимы, набирая силу на фоне шестимесячной поездки в честь медового месяца, о которой до сих пор с энтузиазмом, не поддающимся усмирению со стороны Селти, говорит Шинра. Но решающими становятся слова Касуки "Тебе не помешало бы", произнесенные без излишней эмоциональности. Они-то и склоняют чашу весов в пользу отдыха, будучи для него более показательными нежели чужие красноречивые уговоры. Шизуо так и поступает, берет недельный отгул под заверения Тома в том, что решение его не принесет неудобств. Хейваджима покупает билет на поезд в город, о котором едва ли когда-нибудь слышал. Выбор его не продиктован определенной целью, а лишь является случайным попаданием в списке возможных мест. Кажется достаточным быть подальше от Икэбукуро, подальше от улиц, что несут воспоминания о былых схватках, высеченных на каждом кирпичике тротуара. Отъезд дарит Шизуо чувство уединения и невероятную легкость, будто теперь он весит меньше, чем обычно и, сделай он слишком поспешный шаг, взлетит, отрываясь от земли. Поэтому Хейваджима медленно ступает по улице, не заостряя внимание ни на чем, позволяя глазам скользить по окружению. Если он и ловит на себе пристальные взгляды из-за своего роста или цвета волос, никто не смеет его останавливать, никто не стремится развязать драку, доказывая свою силу. Странно ощущать, как взгляды проходят сквозь него, не видеть в чужих глазах узнавания. Раньше Шизуо не осознавал, какой известной личностью слыл в Икэбукуро, не понимал, насколько сильно привык к постоянным любопытным взорам незнакомцев, направленным в его сторону. Но здесь он не легенда, совершенно никто, просто высокий светловолосый мужчина, бармен, которому легко затеряться в толпе, как и всем остальным. Хейваджима чувствует себя свободным, оторванным от собственной жизни, прошлого и силы, чувствует, что может стать кем пожелает. Шизуо нет необходимости думать о былом, ему некого узнавать на чужих, неизвестных улицах. Плывя в толпе, не нужно прислушиваться к звуку собственного имени, как и вглядываться в лица напротив в поисках привычной улыбки или дружеского приветствия. И именно тогда он вспоминает об Изае. Сперва Хейваджима не видит тому причины. Уже несколько недель подряд информатор не навещал его в мыслях, не считая липких отголосков кошмаров, которые Шизуо с трудом воскрешает в памяти на утро. Улицы вокруг незнакомые, как и лица прохожих. Шизуо не может объяснить, почему сердце внезапно сжалось, почему резко сбилось дыхание от горячей волны адреналина, что едва не сбила с ног, заставляя остановиться в попытках вернуть равновесие. Образ снова возникает в его голове, так же явственно, как если бы сам Изая стоял прямо перед ним: блеск лезвия, изгиб губ в улыбке, отголосок бьющего по нервам смеха. В определенный момент Хейважиме чудится его запах, металлические, тревожные нотки щекочут нос, норовя проникнуть в легкие, заполняя их ядом. Настолько сильного фантомного предчувствия он не испытывал уже несколько лет. Пугающе-явственное, оно побуждает Шизуо сделать то, чего он не совершал месяцами, — резко обернуться, получая в ответ удивленную реакцию от размытого периферийным зрением чужого лица. Подобный отклик ему тоже знаком. Хейваджима вздрагивает от собственных действий, от алгоритма, из которого, он полагал, ему удалось вырваться, от стремительного поворота в поисках того, кого не увидеть в толпе. Шизуо зажмуривается, трясет головой, желая избавиться от дымки неожиданной ностальгии и волны адреналина. И только тогда слышит голос. Все его мысли обрываются, замолкая в неверии, когда он улавливает высокий, заливистый смех, слишком знакомый, чтобы отмахнуться от него, как от наваждения. Это Изая. Шизуо знает, он уверен в этом как никогда, чувствует, как внутри все ухает вниз, заставляя его терять связь с землей. Он сканирует толпу в поисках темных волос или меховой куртки — не видит, но знает, Хейваджима знает. Его сердце тревожно заходится в груди, и он все еще слышит его голос, различает знакомые нотки на фоне гомона толпы вокруг, как если бы этот голос громко звал его по имени. Хейваджима хочет заговорить, хочет открыть рот, чтобы протянуть, перекатывая на языке, знакомые звуки чужого прозвища, но в груди все сжимается, не позволяя сделать вдох и глотнуть хоть каплю кислорода. Глазами Шизуо все еще бегает по прохожим, вглядываясь в лица, и, едва улавливая черты, перемещается к следующему. Неожиданно порыв ветра подхватывает черный рукав, и Хейваджима поворачивает голову, чтобы проследить за движением. И только тогда он видит его. Шизуо искал не на том уровне. Он всматривался в лица с высоты собственного роста, бегая глазами от одного к другому, мельком поглядывая выше, на перила и уступы зданий, что так полюбились Изае в их схватках. Но сам Орихара находится ниже, намного ниже уровня толпы, его нелегко заприметить, даже когда Хейваджима понимает, куда смотреть, потому что он в инвалидной коляске, опирается на спинку приспособления с телефоном у уха в одной руке, второй управляя креслом при помощи механической панели. Его старая куртка все еще на нем — ее-то и увидел Шизуо первым делом — но не привычно надета, а лишь накинута на плечи, напоминая с подобной перспективы плащ. Изая не смотрит в его сторону, он сосредоточен на толпе перед ним. Информатор бездумно улыбается, слушая собеседника на том конце связи. Он снова что-то говорит, и Хейваджима наблюдает за мягкими движениями губ, не позволяющими разобрать ни слова, если бы не звонкий голос. А затем Орихара смеется, знакомый звук пробегает дрожью по позвоночнику Шизуо, как при ударе током. Глаза Изаи светятся, а улыбка сверкает, как лезвие ножей, с которыми он не расставался в прошлом. Он маневрирует сквозь толпу без особых усилий, без капли напряжения, которое отражалось бы на лице, что говорит о многомесячной практике передвижения в инвалидном кресле, единственном элементе, который не вписывается в воспоминания Хейваджимы об Изае. Шизуо не знает, что ему предпринять. Он хочет отвернуться, отступить в сторону и затеряться в толпе. Хейваджима хочет окликнуть, снова попробовать на вкус чужое имя и наблюдать, как голова информатора дернется в его направлении, и тот встретит направленный на него взгляд. Но горло его сжимает неведомая сила. Невероятную смесь ностальгии и новизны происходящего оказывается сложно постичь, и голос Шизуо затихает в груди, так и не зародившись. Он остается стоять, безмолвно открывая рот и не сводя глаз с проезжающего мимо него Изаи, который совершенно не подозревает о его присутствии. Хватило бы одного взгляда, Хейваджима знает. Его волосы и рост выделяют его из толпы, как и униформа бармена. Что бы ни произошло — он не сомневается — Орихара узнает его с одного взгляда, с одного слова. Но Хейваджима не в силах произнести ни звука, а Изая не поднимает глаз. Толпа уносит информатора все дальше, а Шизуо остается только вглядываться вслед, осознавая невероятную истину: Орихара Изая жив, рядом, и определенно не знает о присутствии Хейваджимы. Проходят долгие несколько мгновений после того, как Изая скрывается за ближайшим углом, прежде чем Шизуо, наконец, вздыхает полной грудью. Еще дольше, не шелохнувшись, он стоит в том же положении на тротуаре, не обращая внимания на озадаченные взгляды в свою сторону. Хейваджима думает, увидь кто приведение, остался бы стоять с тем же выражением лица.