Бизон. Издержки отношений

      Август 2017-го       Игла уже несколько часов лежала на мягком диване в незнакомой комнате. То, что имплантаты работали, после пережитого казалось чудом. Равно как и то, что она не была в палате, или ещё где-нибудь. Единственное, работали они не на всю силу, и даже не наполовину, на малую толику, позволяющую существовать, поддерживать функционал отделов головного мозга.       Воспоминания возвращались с трудом, в каких-то моментах казались слишком болезненными. Да и голова ещё по-прежнему болела, хотя не сказать, что боль была сильная. Наоборот, терпимая, разве что монотонная. Куда больше бесила общая слабость, да тягучий поток мыслей. Она прекрасно понимала, что ей, по сути, крупно повезло, только это состояние внушало страх. Ещё тогда, в Японии, Ясимуро весьма недвусмысленно предупредил, что всякого рода вмешательство может привести не только к параличу, но и к полной потере различных навыков и понимания чего бы то ни было.       Сегодняшнее её состояние слишком сильно напоминало то пограничное, описываемое нейрохирургом из Токио, и те долгие месяцы восстановления. Хотя сейчас Лида отчётливо понимала и осознавала происходящее. Тогда было совершенно не так. Тогда спасала Рита, которая почему-то осталась, проторчала ещё с месяц, пока наёмница её сама не выпроводила, поскольку знала, насколько восстановление будет трудным не только для неё самой, но и для того, кто наблюдает.       Тарасов сидел на кухне, перелистывая весь «конспект по обращению с киборгом». Хоть и вопили эскулапы из НИИ, что надо оставить её под наблюдением, Борис, как только возможность появилась и она очнулась, перевёз её к себе, не без помощи Пригова и Водянова, разумеется. Просто он боялся, старался не показывать, но боялся, что найдутся ещё такие, вроде того Ставрука.       Таковых не нашлось. Наученный горьким опытом, Пригов, добившись встречи с руководителем ФСБ, выбил полный карт-бланш на то, как проверять сотрудников на лояльность. Мотивировав это тем, что слишком хорош Смерч и слишком много завистников хотят подмочить его репутацию или вовсе развалить изнутри. Так что теперь все, включая медперсонал, дислоцирующийся на территории базы, проходили не только обычный полиграф, но и подвергались другим методам углубленной проверки. Хочешь служить в самом элитном подразделении – будь верен ему.       Конспект клонил в сон. Такое действие любой научной литературы на себя Бизон отметил ещё в «Тайфуне», когда помогал Кошкиной с её прибором для дыхания. Да и здесь, как ни старался Водянов расписать «как идиоту» без терминов, ничего не получилось.       В итоге он не нашёл ничего лучшего, как просто отложить в сторону все эти бумаги и вернуться в комнату. В кои-то веке он не боялся заходить, не мялся и не терялся в догадках. Она жива, она здесь, она выжила. Точка. Хуже не будет. По крайней мере, так себя заставлял думать Борис, и это помогало.       Игла, разумеется, никуда не делась, всё так же лежала на диване около стены, рядом, по настоянию Водянова, стоял кардиомонитор, просто фиксировал данные, словно от этого должно быть спокойнее… Но спокойнее было от присутствия. Бориса не покидало ощущение, что так лучше, что не смотря на вопли медперсонала, Лиде будет лучше здесь, по крайней мере, не хуже, о чём заверил Водянов.       Борис аккуратно заходит, становится у стены. Она его не видит, взгляд устремлён в сторону окна, на кусок вырывавшегося из-за тёмной шторы света. По настоянию медиков он не открывал их, содержал комнату в полумраке, мол, ей так будет проще.       – Очнулась…       Тарасов аккуратно присаживается на край кровати, легонько прикасается к щеке, наблюдая, как взгляд медленно переплывает от окна в его сторону и начинает фокусироваться на нём. Водянов, да и медики из того НИИ, где совершенствовали Уму, говорили о куда более поздних сроках. Некоторые вообще прогнозов никаких не давали, ещё часть пожимала плечами и заявляла, что дальше «узнавания» прогресса не будет.       – Я… где… – от настолько слабого голоса кап-три передёргивает. Ему кажется, что вот-вот и голос этот оборвётся, насовсем. А Игла, с паузами, тяжело сглатывая, продолжает, вернее, завершает свою мысль: – где я?       – Ты у меня дома. Врач сказал, что по приборам тебя вести смысла нет, организм справляется, остаётся только наладить работу ну и…       – Копались… Они… да?       – Не успели. То есть… – Тарасов замолчал, стараясь подбирать простые слова, что оказалось той ещё задачкой: – они смогли нарушить их работу, добраться напрямую не успели.       – Нарушить… Долго я…       – Три недели, наверное, три, может больше… Я… Я потерял счёт, всё время там был…       – Они… больно… обмен… помню, – еле слышный голос переходит на шёпот, затем затухает, а Лида прикрывает глаза.       Поддавшись мимолётному испугу, Тарасов смотрит на монитор. Сердце бьётся, не часто, но в такт, как и должно. Она просто устала. А ещё её уничтожает свой же организм. Именно таким сравнением попытался объяснить Водянов, зачем ей нужны блокаторы и что будет без них.       – Ты же здесь, да? – Бизон осторожно сжимает пальцы наёмницы, с удивлением и радостью отмечая всего лишь попытку сжать его руку в ответ.       – Здесь… Я… Трудно…       – Выберемся, Лид, где наша не пропадала? – на сей раз улыбка с лица Тарасова не испаряется. Она боец, она выберется, да и он – тоже справится.       – Ты не понял… Восстановление… Долгие месяцы…       – Может и не месяцы. Да даже если и они, что с того? У нас все карты на руках, никто не помешает. Пригов за тебя впрягся. Всё остальное будет решаться потом.       – Я…       – Ты пробудешь здесь столько, сколько надо и не минутой меньше, понятно?       Лида прикрывает глаза. С ним спорить бесполезно, и если бы не его любовь поесть, то называть Тарасова следовало бы бараном, потому что такой же упёртый, да может и больше. С другой стороны, хоть она и боялась себе в этом признаться, в нём было что-то то, к чему хотелось стремиться. То ли уют, то ли просто нормальный мужик, но с ним было спокойно, не так, как с кем-либо ещё, а у Иглы было из кого выбирать.       – Я за тебя испугался, – прерывая воцарившееся молчание, начинает Тарасов, продолжая сжимать руку женщины.       – Не стоит… – Наёмница пытается высвободить руку. В голове она ещё не полностью разобралась в себе, в своих чувствах. Всё слишком сумбурно, слишком непривычно. – Не лезь… в жизнь…       Слова звучат как два выстрела, один так, второй – контрольный, в сердце, или в голову, как удобнее. А ведь он догадывался о таком исходе, догадывался, что всякие откровения это лишь с Ритой, или, на худой конец с Мурой или Физиком, но не с ней. Она не хочет, может, просто не привыкла, а может что другое… Да и она сама другая. Только вот как ей объяснить, что для того, чтобы быть этой другой не обязательно быть всё время одной? Как объяснить тому, кто чего-то боится, что этот страх просто ерунда?       Не лезь… Она сама в который раз отговаривает. Специально? По привычке? Легко сказать не лезь. Слова вообще легко вылетают из любого рта…       – Лид…       – Тарасов… – не смотря на состояние, на невесть куда уткнувшийся взгляд, голос хоть слаб, но отдаёт холодом, – захлопнись.       Борис убирает руку, осторожно поднимается с дивана. Что ж, Тарасов, добро пожаловать в персональный ад, который только начинается. А что, Тарасов, ты думал, что он закончился, стоило ей прийти в себя? Ошибся, боец, крайне сильно и непростительно ошибся.       Он стоит рядом, замерев, как удав, ожидая. Она может и ощущает его присутствие, может – нет, чёрт его знает. Но он стоит, наблюдает за тем как взгляд вновь перемещается в сторону шторы, затем веки начинают тяжелеть и вскоре Игла их закрывает. Она слишком слаба, она слишком устала, она слишком… повреждена. Всё же именно так. Измотана, повреждена, покалечена… Можно назвать как угодно, факт остаётся фактом. И даже в таком состоянии она даёт отпор, старается оставить эмоции далеко за пределами зоны комфорта, старается не выйти из этой зоны.       Дождавшись мирного и тихого сопения, Тарасов наконец-то вновь присаживается на край. Она не очнётся ещё пару часов, он уже как-то проверял, засекал, чтобы утвердиться в написанном Водяновым. А раз так, то можно просидеть рядом, осторожно прикасаясь к лицу, к руке, можно сидеть и думать над тем, как ломать барьер.       И в том, что это будет трудно, Борис не сомневался ни секунды.