Бизон. Издержки отношений

      Больше месяца назад       – С ним бы поговорить… – Мура проводила уходившего Тарасова взглядом.       Про то, что Борис обитал не у себя, знали все. И все молчали, понимая, что ничем не помогут. Даже когда он в бытность в Тайфуне переживал расставание с Люськой, его пассией, всё было намного проще. Он даже не закрывался, а изменения изначально лишь Рита просекала.       Сегодняшний Бизон мало напоминал того кап-лея Тарасова, говорившего с озорной улыбкой о том, что мол, «посрёмся-помиримся и всё на круги своя». Сейчас он не говорил ничего. В основном молчал, отмалчивался, пожимал плечами и абсолютно игнорировал Уманову. Даже на тренировках он появлялся редко, лишь когда девушки уже собирали сумки и шли в раздевалки. Тогда заявлялся он, обосновывался в углу и колошматил грушу до одури. Пригов даже про запас несколько новых заказал. И если такое происходило раньше реже, то чем дольше ничего не прояснялось относительно наёмницы, тем чаще Тарасов метелил мешок с песком.       – И что ты ему скажешь? – невесело хмыкнул Ионов.       Изначально он был против, тогда, год назад, был против того, чтобы наёмница помогала искать тех, кто подорвал КТЦ. Тарасов его не послушал. Когда же она под шумок подчистила пару своих хвостов, он тоже пустил всё побоку, лишь закрыв глаза на разборки кап-лея Ионова с тогда осужденной Константиновой, или Востровой…       А потом Игла словила пулю, не долго думая, вытащила их из очередной заварушки, а в конце умудрилась получить несколько осколков, закрыв Риту. В конец измотанному организму это не понравилось, но всё же наёмница выжила. Тарасов тогда тоже не отходил от палаты. Сейчас же и палаты не было. Зато Игла стала своей.       Когда произошли эти метаморфозы Ионов не знал. Просто в какой-то момент в голове щёлкнуло: она – своя и пошло-поехало.       – Я пытался поговорить… – Физик потёр ушибленное плечо. – Такого броска ещё в жизни не испытывал.       О том, как Мыцик пытался разговорить друга, он признался только Муре. О том, как друг его бросил на мат, с какой это было сделано злобой, он молчал. Да и злоба была у Тарасова на самого себя скорее, нежели на всех остальных.       – Только он так сгорит. Просто сгорит.       – Жень, тут не от нас зависит… Мы лишь отсрочим и всё…       – Он к Ритке иногда заходит. И то, не часто. Там обычно Умка сидит.       – Ага, как мышь в углу и слёзы льёт. – Поддакивает Кот, вспоминая, как решился зайти к Багире, когда врачи разрешили посещения. Уманова действительно сидела в углу, молча, лишь по лицу слёзы текут. А Ритка что-то там рассказывала. Он хотел было даже уйти, только Кошкина остановила, махнула рукой, мол, присаживайся…       – За неё хотя бы эскулапы не переживают больше. А то заявили как-то Пригову, что Леську изолировать надо, поскольку боевые подпрограммы начинают что-то там блокировать…       – Жень, это немного иначе называется. А вообще они боялись за этого козла, что грохнет она его. Могла ведь.       – Ей насрать на него. Нет, он много крови попортил, но ей плевать. – Ионов первым зашёл в комнату отдыха. – Умка мне сама так заявила, во время спарринга дня так два назад.       – Ребят, мы отвлеклись… Надо с Борькой что-то делать…       – А что? – Мыцик уже начал переодеваться в гражданку, – я Водянову звонил. Лида за жизнь цепляется, но эти попытки вилами по воде писаны… Отказы частые. Её даже сюда перевезти нельзя, малейшее что, просто на свет не вытащат. Вот он и этого…       – Ладно, а ты что скажешь, ум наш великий?       – Могу лишь руками развести. Хоть и шарю, но не настолько, чтобы высказываться. Скажу лишь, что страшно это. Я же остался тогда, когда они её зашивали, помогал Водянову, даже до показаний добрался, телеметрию чипов смотрел, настолько низких показателей в жизни не видел, да и вообще не видел. Мы же Боре не всё говорим.       – А надо бы… – Мура закинула в сумку вещи. – Ладно, пойду Умку заберу от Риты, домой отвезу.       После прошедшей канители и своеобразного признания Женя к Уме лишь больше привязалась, да и Олеся к Муре – тоже. Больше-то привязываться было не к кому. Игла на грани, а Ритка, побитая, в палате. Так что сейчас Мурашова исполняла роль психолога-переговорщика, а зачастую попросту слушала рассказы, слушала внимательно и изредка поддакивала.       А ещё они с Умой часто играли в шахматы, правда Женя обычно проигрывала, или же, в редких случаях, сводила в ничью. Леся не стеснялась пользоваться новыми технологиями и старательно училась многое контролировать. Особенно касаемо тренировок и спаррингов. Первые пару дней она даже к груше с оглядкой подходила и била еле-еле, позже уже начала метелить вовсю. Ей бы Тарасова в помощники, оба бы пар снимали, только Борис Леську избегал.       – Ладно, ты за Умкой, а я всё же к Борьке, может и удастся поговорить, – Физик потёр ушибленное плечо и первым вышел из помещения.       Найти Тарасова не составило большого труда: в своём джипе на парковке, словно застывшего во времени. Его смена закончилась, только вот ехать было некуда. Он, было, хотел в тот НИИ, но после телефонного звонка Водянова передумал. Сейчас он там был лишний.       – Борь… – Физик стучится в дверь, не видя никакой реакции, обходит авто, открывает переднюю пассажирскую, садится: – так и будешь сидеть здесь?       – Серёг, не надо…       – Нет надо, хоть всю морду расквась и преврати в тысячу маленьких Физиков. Вот так загибаться я не позволю. Да, сложно, но они не сказали «нет». Пока есть шанс, будем бороться. Водянов, по крайней мере, просто так не отступится.       – И сколько ждать? День, месяц, два? А чего?       Тарасов выглядел не то что слабым, а убитым, словно могучее дерево практически под корень спилили, а где не срубили, надломали, а то и сломали. Он и сам понимал, что так нельзя, что надо держаться, только вот и титан плавится, и ломается, в более жёстких условиях, но всё же.       – Ладно, поехали, – Физик вылезает из машины, затем выдёргивает Бизона, выдёргивает силой, не давая опомнится, тянет к своему Митсубиси, усаживает, сам садиться. Голову ему за это оторвут, но, видимо, иначе никак не выйдет.       – Куда?       – Туда, – обрывает все разговоры Мыцик, выезжая за пределы территории КТЦ.       Дальше Бизон не спрашивает, лишь слепо смотрит в окно, не обращая внимания на пейзаж, проезжающие машины. Память по привычке, натренированная годами, сама всё для себя фиксирует, а он лишь позволяет ей это делать, отрешённо наблюдая, как за окном проносятся дома.       Только тогда, когда машина берёт курс на знакомое шоссе до него доходит, куда и зачем его везёт Физик, и у Тарасова хватает мозгов не задавать вопросов, а просто сидеть и ждать.       До НИИ доезжают в полнейшей тишине, даже радио выключено, движок работает тихо, изредка слышны щелчки сигнала поворотов, потом шум колёс по гравийке, того, как несколько камешков ударяются в днище, а затем шлагбаум, рядом с ним – боец Циклона, перед одним из зданий – фургон КТЦ.       Насколько знал Борис, вернее, слышал, после того, как Смерч со Ставруком уехали, остальные сотрудники НИИ прям в раз поменяли своё мнение касаемо производимых манипуляций и, дабы скостить срок, или вообще выпутаться, начали полностью содействовать. Только это не сильно помогало Лиде, раз она всё ещё находилась здесь.       – Серёга, Водянов же…       – Знаю, что просил, – обрывает Мыцик, кивая на сидящего Тарасова и пожимая руку заместителю Астанина. – Только вот беда: ещё пару дней и его заодно будем откачивать.       Про отношение Бизона к наёмнице Физик рассказал всего лишь нескольким доверенным лицам, дабы не распускать слух, но в тоже время, чтобы все всё прекрасно понимали. Вот и сейчас майор в форме Циклона кивает, отдаёт честь вставшему около авто Тарасову и, кивая, направляется в одно из зданий. А Мыцик с напарником идут следом.       – Мы к…       – Водянову, – обрывает Физик, поясняя, что кто-либо допускается к наёмнице лишь с его разрешения.       – Притащил его… – медик такому решению не рад, хотя понимает, что вряд ли бы вышло иначе. Для этого понимания понадобилось лишь пару секунд во время штурма, когда этот громила действительно чуть не покромсал персонал, достаточно было видеть, как он замер, увидев распростёртое тело. – Ладно, Борис, слышишь?       – Слышу.       – А понимаешь? – Водянов щёлкает пальцами перед глазами Тарасова. – Отлично. Значит так, я ничего не говорю, ничего не обещаю. У тебя полчаса. И потом ты уедешь. Второй раз тебя сюда никто не пустит.       – Почему?       – Потому что ты любишь. Не понятно? Ладно, как бы не звучало, но, случись с ней чуть что, ты покрошишь в труху весь персонал и тогда её уже никто не спасёт.       – А в КТЦ…       – Тебе Физик расскажет, какие у них были блюдца вместо глаз, когда мы снимки отослали… Полчаса, понял?       Коридоры сливаются воедино, становятся одним светлым пятном, в такое же пятно сливаются и лица. Он ничего не видит, а Физик, понимая это, ведёт его, держа за плечо. Останавливает у одной из дверей, без номеров, без табличек, с электронным ключом.       – Полчаса. И да, в помещении сотрудник того НИИ, его и пальцем не трогать. Усёк?       – Да не дурак я, – отмахивается Тарасов, пару секунд стоит перед дверью как вкопанный и заходит внутрь лишь когда Мыцик отпирает её и подталкивает его в спину.       Палата выглядит совершенно обычно. На первый и совсем не профессиональный взгляд, здесь слишком много приборов, каждый на свой лад пищит, трещит, вопит, а порой и молчит… В углу стол с несколькими мониторами, за ним – молодая девушка, лишь взглядом и молчаливым кивком встречает Тарасова и вновь утыкается в экраны.       – Табурет возьмите, Борис Андреевич, – видя непонимание, девушка указывает в сторону, – табурет вон там.       – А, спасибо…       В руках табурет кажется чем-то мелким, незначительным, а вот кровать, за ширмой… В её сторону Борис идёт медленными шагами, боясь, желая, вновь боясь… А что если?..       Увидев Иглу, ноги сами подкашиваются, а Тарасов не замечает, как табурет выскальзывает из в миг ослабевших пальцев. Нет, лучше бы он не видел. Картинка перед глазами настолько разнится с привычной для него, что ещё чуть-чуть, и его надо будет откачивать. Слишком спокойная, резкие черты ещё сильней просматриваются… А ещё провода, трубки, капельницы… Он никогда раньше не видел настолько опутанного всеми этими медицинскими приблудами человека. Часть лица закрывает кислородная маска, на шее какой-то, возможно, специфический корсет, руки в проводах и капельницах, то же касается и тела.       – Она…       – Она жива. Видите вон те кривые на том экране? Если бы были прямые, то…       – Шансы? Только не врите, – Тарасов прикасается к еле тёплой, безвольно лежащей, с несколькими катетерами, руке. Сейчас даже вены, словно русла рек, переплетаюющиеся под кожей, прекрасно видны.       – Шансы… Секунду, – девушка что-то печатает, потом слышен звук пришедшего сообщения. – Сергей Павлович не возражает… Шансов нет. Есть вероятность, высчитанная математически. Не в её пользу. Но она борется. Иногда мы помогаем. Мы оставили подключение к интерфейсу.       – Почему её не могут в КТЦ?       – Потому что вместе с ней надо всю комнату одновременно перемещать. Если стабилизируем работу имплантатов, то тут же…       – Понятно.       Дальше Тарасов уже молчит, молчит до тех пор, пока к его плечу не прикасается рука Физика, а он не предупреждает, что осталось минут пять, а затем надо уезжать.       – Да, хорошо.       Борис проводит ладонью по щеке женщины. Лучше бы она ругалась, злилась, или смеялась, нежели вот так, спокойно, в своём аду, без всякой поддержки извне, наедине со своими демонами, пусть и неосязаемыми, но вполне реальными. В конце концов, он дотягивается до шеи, рывком срывает свой жетон и осторожно наматывает на ладонь наёмницы. И, не оборачиваясь, уходит, а в голове всплывает тот момент, когда наёмница прошептала, а может ему показалось, одно-единственное слово: «успели»; а Тарасова уводил Физик из той операционной и того ада. Сейчас не ад, но чертовски близко.