Бизон. Издержки отношений

Квартира Кошкиной, 20-е числа декабря 2017 г       Лида стояла около подъезда, ожидая, когда Мерседес Виано заедет во двор, распахнётся дверь и оттуда выйдет Рита.       С того момента, как Тарасов забрал наёмницу к себе, они даже не виделись. Со слов Бориса Лида знала, что Кошкина порывалась, как только оклемалась, приехать в гости, проведать, но, Пригов наложил запрет на эти свидания. Да и в КТЦ было не так спокойно, да и слишком было бы странно, если бы Рита начала бы ездить в гости к Бизону, поскольку, как только у него отпуск закончился, в конце сентября, он постоянно был на базе, оставляя хозяйство на наёмнице. Да и про их родственные связи знали лишь трое из всех сослуживцев.       Лида же не рвалась к сестре, поскольку тоже Пригов, он с ней пару раз говорил с одноразового телефона, объяснил, что хоть и сумел выбить поблажку и пребывание исключительно на территории дома Тарасова, на большее у него сил пока что не хватало, поскольку слишком многое начало вертеться, стоило разворошить тот НИИ и того изувера Ставрука, который потащил за собой всех скопом, с кем работал, на кого работал и далее по списку, надеялся выйти если не сухим из воды, то максимально обелить свою репутацию. Он и про наёмницу заикнулся, но до того момента Пригов, чтобы обезопасить и себя и весь КТЦ, удачно, с помощью Дакара, убрал лишние данные. Всё же, официально силовые структуры не сотрудничают с такими, как Шульц, а если и да, то сотрудничество, пусть и плодотворное, довольно быстро оканчивается с одним финалом, не слишком приятным для одной из сторон.       И сейчас, поступая так, как наметил, Пригов изрядно рисковал, чисто из-за того, насколько у него сложились отношения с ребятами, из того, насколько он видел в наёмнице потенциал. Так что, задействовав все свои связи, даже давно дремлющие, он сумел выторговать не просто жизнь для женщины, а полную амнистию. И в итоге, в середине декабря приехал к Тарасову сам, вручил Лиде бумагу об освобождении, а так же, к удивлению наёмницы, паспорт, в котором прежними были лишь имя, фамилия, дата рождения, место и фотография. Остальное всё было иное. Ей не привыкать, а ему давало возможность и дальше развивать свою многоходовку.       Лида только и успевает закурить, когда микроавтобус въезжает во двор. Стоит это заметить, как наёмница, по привычке, поворачивается спиной к автомобилю, отслеживая всё происходящее с помощью бокового зеркала припаркованной рядом БМВ.       Машина останавливается в начале двора, по просьбе Риты, поскольку двор тупиковый, места мало, а ехать потом назад задним ходом то ещё приключение. Да и не чищено вокруг, как выпал снег с утра, так и лежит, его нету только на тех местах, где сами жильцы, откапывая свои машины, оставляли после себя пустые проблески чёрного асфальта.       После того, как Кошкина наконец-то выписалась из госпиталя и вновь была возвращена на службу, по настоянию Пригова и Бати, завозил и приводил домой её микроавтобус. Она могла бы и сама, но, после того, что сотворила Уманова, руки ещё не до конца восстановились, хотя по ним она и не била тогда, но ими Рита пыталась защититься, хоть как-то. Собственно, вот как-то это и вышло. Ладонью левой руки Кошкина сжимала динамометр заметно слабее, и хоть в машинах рули сейчас с гидро-, или электроусилителями, то, что она не могла полноценно действовать рукой, Батю, да и Пригова смущало.       Кошкина проходит мимо стоящей около скамейки фигуры и поворачивает к подъезду, когда позади раздаётся еле слышное: – Ну, привет, сестра.       Рита хочет обернуться, но, по привычке, заложенной уже несколькими годами таких встреч, молча, стараясь не подать виду, идёт дальше, достаёт ключи и заходит в подъезд и уже там, дождавшись, пока хлопнет входная дверь, позволяет себе остановится и выдохнуть.       Она ждала этого момента, надеялась и верила, что так и будет. Так уж вышло, что чуть меньше полугода назад она быстрее оклемалась, чем Игла и Водянов, сдержав данное им обеим слово много лет назад, рассказал всё, что знал. Лида тогда за жизнь цеплялась, вернее, приборы заставляли дышать, биться сердце, имплантаты только-только начинали вновь работать, а Рита уже более-менее понимала всё. Тогда она и узнала, в подробностях и во всех ракурсах о том, что произошло после её избиения и даже не удивилась тому, что наёмница вновь вмешалась, вновь спасла.       – Пошли уже, а? – Лида аккуратно толкает в спину Кошкину.       У всего есть уши, у стен подъезда – тем более и меньше всего хотелось наёмнице, чтобы они прознали про всё происходящее прямо сейчас. Только вот Рита как стояла, привалившись к стене, так и стоит. Затем резко оборачивается и обхватывает стоящую рядом женщину, утыкаясь в её подбородок.       – Ну, чего ты, а? – наёмница пару раз гладит Кошкину по голове, лишь потом замечая на куртке несколько следов недавно пролитой влаги, и, поскольку дождя, снега и прочих атрибутов зимы сейчас не шло, то источник мог быть один. – Рит, у тебя кровь…       – После лета, от волнения… – Еле слышно произносит Кошкина, всё так же не выпуская женщину, загораживая проход на лестницу, просто стоя и наслаждаясь этим моментом.       В итоге действовать приходится Лиде. Она аккуратно отстраняет сестру, бесцеремонно берёт её сумочку и, покопавшись пару секунд внутри, выуживает бренчащую связку ключей. Эти действия занимают буквально миг, спустя который наёмница вновь прижимает Кошкину к себе, всё так же позволяя утыкаться себе в подбородок и мазать кровью куртку.       – Давай, пошли домой.       Лида медленно делает шаг, его повторяет Рита, на удивление, не отлепляясь. Они так же, в обнимку, поднимаются на третий этаж, к крайней слева квартире. В коем-то веке замок открывается своими ключами, не отмычками и не дубликатом, сделанным в каком-то подвале неподалёку.       Антураж квартиры не изменился с момента последнего визита, хоть и было это не год и не два назад, а намного раннее. Для встреч наёмница предпочитала так называемые «квартиры на час», которые обычно снимали не для встреч с родственниками, а владельцы не слишком-то и спрашивали, кто, зачем и почему снимает, особенно если это всё делалось в чёрную, без оформления кучи документов. Дома у Риты она была раза три, не больше, вернее, именно в этой квартире, которая была именно что Кошкиной, не служебкой, а её, купленной в середине нулевых.       Сбросив ботинки, Лида затаскивает сестру на кухню, усаживает на стул и наконец-то отлепляет от себя, говоря, что той надо не поднимать голову, а она пока тут и чайник поставит, да и холодное найдёт, на затылок приложить. Рита лишь угукает, улыбаясь и небрежно смахивая эту самую кровь с лица, размазывая её по подбородку.       – Ты как дитё малое, – наёмница достаёт замороженный фарш в пакете из морозилки, попутно стягивая с батареи какое-то полотенце, протягивает мясо Кошкиной, – держи на затылке, башку не поднимай, смотри пока в пол.       – Ты всегда приходишь…       – Да, – резко отвечает Лида, прекрасно понимая, к чему эта фраза обычно приводит и стараясь не допустить, оборвать на корню.       – В КТЦ ты Уму…       – Обезвредила, давай так назовём.       – А кровь? – Рита поднимает взгляд на сестру, ожидая ответа, но вместо него получает лишь утвердительный кивок головы.       Так уж сложилось, Кошкина это узнала давно, что у них одна группа крови, действительно, что и говорить, единокровные сёстры. А потом от Водянова, когда он рассказывал про всё, чем снабдила Риту Уманова, она узнала и о внутреннем кровотечении, и о том, что, когда её принесли в лазарет ребята, медики стушевались. До них только дошли слухи, что произошло. Водянов тогда и сам растерялся, а потом появилась наёмница, в сторону его отвела и, когда узнала предварительные диагнозы, поникшая, уселась в помещении, предложив свои услуги донора.       – У них не было, а моя… хоть на это сгодилась. – Лида заканчивает вытирать замызганный кровью подбородок сестры, отлучается на секунду, включить чайник и достать из-за холодильника у окна пепельницу.       Через приоткрытое окно уныло завывает ветер, а погода начинает неумолимо портиться.       – Ты это… – Рита, хоть и ждала, всё ещё не верит в происходящее, смотрит на сестру, стоящую у окна и курящую сигарету, затем на орущий чайник, который хорошо бы выключить, но он может потерпеть пару секунд. Всё же не верится, да и наёмница…       Рита знала, что сделал Пригов, знала, чего он сумел добиться и, может, если бы было это на года три-четыре раньше, она бы реагировала иначе. Сейчас она этому радовалась, скрывая ото всех эмоции, позволив лишь с Бизоном обмолвится этой новостью и прекрасно понимая, что документы-документами, а прошлое, происхождение и бывшая работа просто так не растают. Это по документам Шульц стала Шульц, гражданкой РФ, родившейся на территории ЧССР в восемьдесят первом, но для большинства, кто про такую слышал, она по-прежнему была высококлассным специалистом в узких кругах, а вернее – наёмницей, которая работала в Южной Америке.       Пауза затягивается и, немного подумав, в который раз отметив про себя, что это в последний раз, наёмница решается задать тот самый вопрос, ответ на который, обычно в виде действий, рвёт душу не хуже самый паршивых фраз.       – Всё ещё не простила? – резко выпаливает Лида, замирая после вопроса, даже сигарета застыла в руке на полпути к пепельнице.       Обычно у них беседы так и скатывались то в перебранки, то в подобие мордобоя. Рита колошматила во всю, стараясь нанести действительно чувствительные удары. Лида же, зная, что и перешибить может хребет одной рукой, всегда подыгрывала, оставаясь на вторых ролях и не сильно желая перенимать инициативу и начинать колошматить в ответ. А после обычно следовало расставание на несколько месяцев, а то и почти что лет. Шульц не рвалась в Россию, всегда старалась мотаться там, где у страны, на благо которой служила Кошкина, не было интересов. Приезжала сюда редко, исключительно из необходимости. И каждый раз, после очередной ссоры, зарекалась так больше не делать.       Рита смотрит уставшим, но всё ещё радостным взглядом на наёмницу и думает, что ей ответить. Обычное развитие событий после таких вопросов она сама прекрасно знает. Как правило, все начиналось даже ещё раньше, стоило только напомнить Рите, что наёмница приходит к ней, не бросает. Потом, слово за слово, начиналась перепалка, а вот этой фразочкой про прощение Лида умело срывала все наросты на душевных ранах Кошкиной и тогда та буквально выходила из себя за секунду-другую. Сейчас же…       У Кошкиной было много времени подумать. Когда она, с помощью ходунков начала подниматься с больничной постели, тогда Лида была ещё всё в том же плачевном состоянии, и когда всплыла на свет бумага об отказе от реанимационных действий, Рита попросила Водянова завезти её на коляске к наёмнице. Тогда, около кровати с лежащей на ней сестрой, уронив голову на руку, утыканную несколькими катетерами, Кошкина начала в который раз методично всё раскладывать по полочкам, прекрасно понимая, что иного времени просто может и не быть.       – У тебя очень тонкие и длинные пальцы, как…       – У пианистки, знаю. – Лида наконец выходит из раздумий, аккуратно стряхивая скопившийся на сигарете пепел, туша уже окурок и закуривая следующую.       – Не за что тебя прощать. – Рита откладывает пакет с фаршем, осторожно поднимается, подходит к наёмнице и вновь обнимает, перехватывая у той сигарету и затягиваясь, – там в палате, ну, после Умы, когда тебя перевезли… Я много думала, и пришла к выводу, что я…       – Кошка драная? – по привычке с акцентом произносит наёмница, смотря на проступающую у Кошкиной улыбку.       – Дура я, Лида, большая дура. Я не могла смириться, злилась, срывалась, каждый раз пыталась сделать тебя виноватой, мы каждый раз выясняли отношения… Не хочу этого больше. Хочу просто нормальные отношения с сестрой, то, что делал отец, это его проблемы и заботы. Я не могу винить тебя за его промахи, и не должна. – Рита бычкует окурок, выдыхая дым, закуривает ещё одну сигарету и, сделав затяжку, продолжает: – А в итоге что? Как только тогда, пять лет назад ты ко мне приехала, ну, после Японии, я на тебя и вылила всё вот то, накопившееся. И потом так каждый раз… Хреновая из меня сестра вышла тогда. Я только сейчас, в палате, когда мне показывали записи с камер, когда память начала возвращаться, когда я, вспоминая этот ваш поединок отчётливо услышала хруст, осознала. Ты в очередной раз впряглась за меня.       – Значит, мир? Больше не будет, ну вот того…       – Мы – сёстры. Пора бы мне уже забыть детские обиды и начать наслаждаться моментом. Ты жива и ты рядом, это ли не счастье?       Вместо ответа наёмница лишь тихо хмыкает, внутренне ликуя, что в этом непростом деле как их отношения наконец-то точки над «i» расставлены и можно выдохнуть. Осталось только разобраться с Тарасовым, да и со своим будущем, которое уже начал описывать Пригов.