«Мне не важны эмоции»

      По длинному коридору раздавались быстрые глухие шаги, перебивающиеся топотом небольших каблуков и сбитым женским дыханием. Ярцева не поспевала за штандартенфюрером, а карие большие глаза то и дело встречались со спиной, облаченной в немецкую форму. Девушка не понимала, что именно заставило мужчину так быстро сорваться с места, отрывая её от дел на плаце. Совсем недавно, стоя под палящим солнцем, она переводила для пленных всё, что им пытался донести надзиратель. Каждый раз Аня повторяла одни и те же слова: «Имя. Звание. Номер. Вы — ничтожество» и подобное. Ей было от этого невыносимо, пусть уста вторили это день ото дня, и пора было уже привыкнуть, но она всегда опускала голову, лишь бы не встречаться с юношами и стариками, которые, как ей казалось, осуждали её за слабость. В их взгляде не было ничего, кроме ненависти, отчаяния и желания то ли умереть, чтобы не сдаться, то ли убить немецкую гниду всё по той же причине.       Мгновение и Клаус остановился у металлической двери с ржавыми петлями, прерывая размышления переводчицы. Рядом с камерой стоял мужчина, с которым голубоглазый кратко обменялся парой фраз, после чего раздался противный скрип, режущий слух.       Помещение было залито оранжевым светом, открывая взору худое, завернутое в грязное тряпье, тело. Некогда веселый и уверенный в своей правоте солдат обессиленно лежал на подобии кровати, сооруженной из деревянных досок, которые болезненно врезались в ребра. Клаус не был удивлен, он знал, что с упрямцами поступают жестоко. Ягер вглядывался в обросшее лицо, обрамленное синяками и ранами. Из рассеченной брови сочилась кровь, Ивану было тяжело держать голову, поэтому он сразу же опустил ее, когда увидел лица незваных гостей, запечатлев их в своей памяти. — Как же так… — прошептала Аня, накрывая дрожащими руками губы, сдерживая очередной приступ слез. Больно видеть кого-либо таким: обессиленным, окровавленным и разбитым. Солдат дышал тяжело и медленно, иногда вовсе переставая втягивать воздух, лишь бы не было так больно. В его поблекших глазах читалось лишь желание умереть, чтобы не терпеть очередное избиение, поэтому он ждал и надеялся, что на этот раз ему позволят уйти. Он был готов завершить свой долг перед Родиной, отпустить все: мать, друзей, попытки бежать от судьбы. — Давно не виделись, солдат. Помнишь меня? Село Нефёдово, 27 ноября, — русский не понимает ни слова из вопроса, сказанного на немецком, но где-то рядом раздаётся женский, скачущий от тихого тембра к громкому, голос, помогающий вести диалог с врагом.       Клаус стоял поодаль, за его спиной висели тяжелые цепи, которые совсем недавно стягивали запястья пленного до ноющей боли. Танкист ненавидел это место, ненавидел фрицев, ненавидел их голос и говор. Он пытался бежать, у него получалось, но раз за разом враги снова сковывали его в сырой камере, пропахшей кровью. От этого места веяло смертью. Русскому постепенно казалось, что он слышит то ли плачь, то ли вой отчаяния тех, кто был безжалостно забит здесь ранее. Звуки сводили с ума до такой степени, что в какой-то момент мужчина начинал верить в собственное сумасшествие. Да уж, этих «вершителей», возомнивших себя богами, трудно было причислить к роду человеческому после всего того, что они сделали. — Подними его, — Ягер не отводит от русского свой пристальный взгляд, кивком головы приказывая Анне выполнять. Девушка без промедления приблизилась к соотечественнику, судорожно пытаясь того поднять, совсем забывая о его боли. Тонкие пальцы крепко хватаются за широкие плечи, но громкое шипение отпугивает переводчицу, от чего та отскакивает, словно от прокаженного. Ярцева не хотела причинять лишние страдания, поэтому сразу же опустила голову, делая шаг назад, ближе к выходу.       Солдат поднялся сам. Он с трудом принял сидячее положение, жмурясь от ран и синяков. Новые удары наносились регулярно, не позволяя зажить старым следам допроса. В ход шли кулаки, дубинки, ноги, облаченные в тяжелые армейские сапоги. Иногда немцы перебирались за грань безумия, угрожая лезвием ржавого ножа. Поэтому сейчас, глядя исподлобья, танкист не ждал ничего нового. — Это твою роту я разбил, — серые глаза с трудом узнают врага, но на обрамленном кровью лице показывается насмешливая ухмылка. Конечно, он помнил этот день. Как же мужчина мог забыть свое первое задание? Он, только что окончивший ускоренные курсы, зато с отличием; фронт, один единственный танк с тремя товарищами и несколько солдат для поддержки. Нужно было задержать немцев любой ценой. И он задержал, от чего в сероватых глазах вновь показался живой огонек. — Это я в тебя стрелял, — Клаус щурится, делает шаг навстречу, замечая то, что жаждал увидеть еще с той стычки. Это стремление быть свободным, драться до конца, отдав жизнь за свои идеалы. Пальцы невольно сжались в кулак, так что пришлось спрятать руки за спину. Война между ними только начиналась, и эта дуэль обещала быть невероятно захватывающей. «Выживет только один из нас», — со звоном цепей проносится в голове. — Отлично выглядишь, фриц.       Штандартенфюрер широко улыбнулся, поправив свою кепь с кантом и проведя пальцами по шрамам. Хорошее напоминание. Из кармана брюк Клаус ловко выудил сложенное досье. Голубые глаза бегло прошлись по содержанию. Послышался громкий вздох, полный разочарования, будто мужчина нашел провинность нашкодившего котенка. — Неисправим, непригоден к использованию, — теперь помещение наполнилось не только хриплым кашлем обессиленного Ивана, но и звуком шагов Ягера, который приблизился к объекту своего соперничества, глядя на него сверху вниз. — Подлежит уничтожению. Я даю тебе еще один шанс. Ты должен подобрать и подготовить экипаж русских танкистов. В назначенный день ты выйдешь на полигон и покажешь свои умения моим курсантам. У тебя будет только твое мастерство. Погибнешь как солдат на поле боя, а если выживешь, то… — Я уже погубил один, — прерывает сероглазый, победно скалясь, будто бы его победа была еще вчера. — Я жду ответа, — кивает Клаус.       Он и не надеялся, что сделка пройдет гладко, без принуждений и возможных жертв. В камере воцарилось молчание, которое совсем не способствовало продвижению переговоров. В очередной раз выдохнув и громко цокнув языком, главнокомандующий направил дуло револьвера на русского. Не боится. Он готов к смерти в любой момент, ему все равно на себя, но таким не все равно на жизнь других. Возведя курок, Ягер перевел оружие на девушку.       Аня отшатнулась. Теперь на ее лице читалась не жалость, а животный страх. Девушка сжала пальцами подол юбки, на округлившихся карих глазах выступили слезы. Переводчица сильно дрожала, отходя шаг за шагом назад, пока спина не встретилась с холодной влажной стеной помещения. Бежать некуда, ее жизнь на волоске и всего один выстрел отнимет то, за что она так долго боролась. — Я считаю до пяти, — сквозь всхлипы, дрожащим от ужаса голосом, произносит Ярцева. Она накрывает голову руками и садится, срываясь на истерический безудержный плачь, ведя отсчет до своей собственной кончины. Совсем скоро ее не станет. Три, четыре, пять… — Согласен! — раздается громкий мужской голос, прерывающий казнь.       Это не требовало перевода. Первый бой был за ним. Начало положено и теперь этот дерзкий Иван не отделается от своей участи. На этот раз Клаус Ягер не проиграет, доведет свое дело до конца и, если будет нужным, устранит соперника. Теперь голубоглазый будет целиться лучше, его рука не дрогнет, а пуля настигнет сердце того, кто даже в таком виде не теряет своей надменности, смотря свысока. Жалкий, побитый, грязный, но не сломленный. Не сейчас. У него есть стимул снова бороться. — Имя и звание, — пальцы касаются подбородка, вынуждая слегка поднять голову и заглянуть в эти наглые ярко-голубые глаза. — Младший лейтенант Ивушкин, — танкист слышал эти слова слишком часто и знал их значение, поэтому ответить не составило труда. Голос становился тихим, прерывистым. Не осталось никаких сил, организм работал на износ и сейчас требовал недостающего отдыха. Серые глаза плавно закрылись, встречаясь с пустотой. Последнее, что почувствовал солдат, так это легкое прикосновение к его лохматым волосам. Теплые пальцы пробрались под грязное тряпье, зарываясь в жесткие пыльные локоны. На этот раз ему не причинили боли. Мягкие касания лишь позволили, наконец, расслабиться, будто говоря, что в ближайшее время ему никто не посмеет причинить вред. Защита — то, что не хватало все это время.

***

— Schlaf' ein, schlaf' ein, schlaf' ein. Du gahnst schon, komm' kuschel' dich ein… — доносилось из-за закрытых дверей комнаты. Тихое пение сопровождалось улыбкой и звоном поясного ремня. На сегодня дела штандартенфюрера закончены, он может позволить себе заслуженный отдых, но вот лежавшая на столе фотография все никак не давала покоя, приковывая к себе взгляд. — Ivushkin, — почти беззвучно произносят тонкие губы. Пальцы замирают на последней пуговице белой рубашки, пока немец утопает в тишине собственной обители. — Schlaf' ein.