we are what we pretend to be/мы те, кем притворяемся

      Лена не может найти подходящее время. Она пытается уже больше недели. С момента обеда с Элайзой прошло целых десять дней, а она никак не могла найти подходящее время.       Первый раз был в квартире Кары. Кара приготовила Лене обещанный ужин, и ей пришлось признать, что она на самом деле хорошо готовит, когда не паникует из-за того, что ничего не сгорело, приправа была хорошей, и было ясно, что Каре не удалось случайно перепутать соль и сахар снова. Лена размышляла, говорить ли ей в середине обеда, когда Кара становится излишне усердной с вилкой и запихивает слишком много еды в рот. Она пытается сказать ей, когда вытирает соус с лица Кары и без колебаний слизывает его со своего большого пальца. Она пытается выдавить из себя эти слова, а Кара краснеет и заикается, и понимает, что сама с трудом произносит их. Вместо этого она говорит Каре, что она была права, говоря, что умеет готовить и наслаждается довольной улыбкой, которую она получает.       В следующий раз, говорит она себе.       Она сделает это в следующий раз.       В следующий раз она этого не сделала. Следующий раз был, когда Кара оттащила её от ночной бумажной работы, чтобы пойти выпить. Она не ожидала, что всё закончится игрой в бильярд, так же как не ожидала, что Кара была настолько ужасна в игре. Она не должна позволять себе попасть в ловушку «научи меня», но она делает. Лена припадает к ней с такой силой, что находит изгибы своего тела плотно прижатыми к спине Кары, её рот достаточно близко, чтобы коснуться раковины уха, её руки уверенно направляют беспокойные руки Кары. Кара аккуратно щелкает бильярдным кием надвое, и Лена не говорит ни слова (будь то шутка или признание).       Ночь заканчивается тем, что Кара слишком пьяна и слишком хихикает, а Лена настолько пьяна, что у нее почти развязываются губы. Она не говорит. Она этого не делает, потому что все еще достаточно трезва, чтобы знать, что они обе заслуживают большего, чем пьяное признание, пролитое в тусклом свете слегка сомнительного бара, среди запаха пролитого пива и чего-то еще, о чем Лена предпочла бы не думать. Она зовет шофёра, чтобы тот отвез их домой, и укладывает Кару в постель с нетвердыми руками и затуманенным взором.       Она почти говорит это, почти признается во всем, когда Кара смотрит на неё из своего кокона таким взглядом, каким никогда раньше не смотрела на Лену. Свободным, безудержным и открытым взглядом. Взгляд, который говорил, что Кара даст ей всё, этим взглядом она запоминала каждый дюйм Лены, купающейся в бледном лунном свете. Взгляд, который говорил, что Лена была красивой с размазанным макияжем и растрёпанными волосами. Взгляд, который говорил, что Кара тоже хочет сказать нечто большее.       Никто из них не говорит это.       В эту пятницу они посещают приют для животных, и было труднее сдерживать эти слова, когда Кара окружена собаками, кошками и той черепахой, к которой она странно привязывается, и трудно сдерживать эти слова, потому что Кара выглядит безумно красивой, когда ярко улыбается Лене и пытается заставить её забрать всех домой (и Бог знает, что Лена почти сдаётся, чтобы забрать двадцать животных с собой).       Но она не может сказать об этом Каре. Не может объявить Каре, что она влюблена в неё с камерой у их лиц, потому что это будет не по-настоящему, или это будет реальным, но Кара не подумает, что это так, потому что она, похоже, находится под впечатлением, что Лена является актрисой со множеством наград, и не догадается, что Лена влюблена в неё. И все же она чуть не поскользнулась и молча проклинает камеру, которая, вероятно, запечатлела только одну фотографию, на которой она с обожанием улыбается Каре, которая мечется по комнате, и улыбается тому, сколько собак она может нести на руках одновременно.       (Ответ — твердая пятерка).       Лена чуть не рассказывает Каре в субботу, потому что простое сообщение о том, что у неё немного болит голова, приводит к отчаянным стукам в дверь десять минут спустя, и взволнованная Кара, несущая все виды обезболивающих, которые она смогла купить, бормоча о том, что она не знает, какой из них работает лучше или какой нравится Лене. Лена обнимает её, пока Кара не понимает, что не освободится в ближайшее время, и просто несёт Лену, пока они обе счастливые не падают на диван. Лена засыпает с Карой и тихо посмеивается над шоу, которое она устроила, и над словами на кончике языка.       Она пытается сказать ей в воскресенье. Она протягивает дрожащую руку, чтобы постучать в дверь, и цветы так крепко сжимаются в другой руке, что ей кажется, что она наверняка истекает кровью, хотя ей всё ещё удается сжать кулак сильнее, когда дверь распахивается прежде, чем её костяшки смогли соприкоснуться с ней.       Она не ожидает увидеть Мон-Эла, выглядящего одновременно расстроенным и сердитым, и вспыхивает, когда замечает нервную Лену, которая каким-то образом находит в себе силы выглядеть угрожающе, когда он насмехается над её внешностью. Когда он мчится по коридору, Лена обнаруживает, что его появление заставляет её больше признаться Каре. Не назло ему. Нет. Она хочет рассказать ей, потому что боится, что Кара может отказаться от неё, боится, что Кара может подумать, что у неё никогда не будет шанса с Леной, и поддаться тонкому голосу в глубине её сознания, говорящему ей, что Лена просто хороша в актерском мастерстве, и нет никакого смысла.       Лена чуть не выпаливает. Потом она видит Кару, свернувшуюся калачиком на диване, и понимает, что сейчас не время. Поэтому Лена обнимает её и рассказывает ей истории, которые она никогда никому не рассказывала, в надежде рассмешить её — как в тот раз, когда ей удалось выжечь брови в лаборатории, и когда она выпустила свинью в летний домик Лилиан, чтобы услышать её крик, и как Лена послала ей букет, когда она не пришла на выпускной в колледж.       (Они делают свое дело).       К концу ночи, когда голова Кары покоится у неё на груди, а Лена крепко держит её, она почти надеется, что Кара поймет это по тому, как колотится её сердце, но она не говорит ни слова, и Лена мирно уплывает в тишину, уверенная, что расскажет ей завтра.       Она почти говорит Каре три раза в понедельник, но каждый раз трусит.       Первый раз, когда она находит кофе, стоящий на её столе в тот момент, когда она входит, кофе, который является её точным порядком, несмотря на то, как это нелепо долго и сложно. Она знает, что это от Кары, по смайлику, нарисованному сбоку, и она почти посылает длинное сообщение о своих чувствах. Она печатает. Потом удаляет. Затем набирает снова и снова удаляет, пока она не остановится на простом сердечке.       Во второй раз Кара появляется с обедом, и Лена никогда в жизни не хотела поцеловать кого-то больше в своей жизни, когда Кара кладёт перед ней гамбургер из своей любимой закусочной в центре города. К счастью, она удерживается от безрассудства. Менее благодарно она добивается этого, откусывая чудовищный кусок от своего бургера и восхитительно пытаясь изящно жевать его, когда смех Кары хрипло отзывается эхом.       Третий — как раз перед тем, как она заснет. Её сердце учащенно бьётся, когда она в панике получает сообщение о том, что ей придется вернуться на работу или что-то решить в последнюю минуту. Она успокаивается, когда читает имя Кары, только чтобы начать безумие снова, когда она читает слова «сладких снов». И дело не в словах. Это даже не сентиментальность. Дело в том, что в поздние ночные часы, когда сама Кара, вероятно, была на последнем издыхании, думала о Лене. Лена была последней, о чём она думала, когда засыпала, Лена была той, кому она хотела пожелать хороших снов больше всего на свете.       Лена чуть не говорит Каре в третий раз в обычный понедельник.       Вместо этого она засыпает.       А потом наступает вторник. Сегодня вторник, и она потратила десять дней, пытаясь найти идеальное время, пытаясь найти идеальные слова. Сегодня вторник, и она пять раз перечитывает одну и ту же строчку в отчете, прежде чем сдаётся и понимает, что сейчас неподходящее время. Нет правильных слов. Неподходящее место. Есть только Лена — испуганная, но желающая, о, так желающая  — и Кара, которая, очевидно, так же боялась и так же хотела, и что, черт возьми, делала Лена?! — Джесс, очисти моё расписание, — это последнее, что говорит Лена, закутываясь в пальто и торопливо спускаясь по лестнице. Она снимает обувь после первого полета, когда понимает, что это была нелепая идея. Она продолжает идти. Она не может позволить себе стоять в лифте. Она не может остановиться.       Не обращая внимания на голос охранника, она бежит через вестибюль и снова надевает туфли только тогда, когда врывается в двери L-Corp. Лена остро чувствует внимание, которое она получает, проталкиваясь через толпы людей, и бросается через улицу, что она определённо не должна делать, и она знает, что её спешка будет завтра в новостях, но ей все равно.       Ей все равно, потому что она ждала достаточно долго. Она держала это достаточно долго. Они обе заслуживают того, чтобы она наконец-то сказала это, наконец-то положила конец этой уловке, и они всё равно уже полностью вернулись к этому, так что она может пойти на это.       Она запихивает себя в открытый лифт, когда добирается до CatCo, и сразу же жалеет об этом, стоя, ёрзая и слушая обычную музыку и бормотание какого-то недовольного сотрудника, жалеет, что не может сфокусироваться на тишине в этот конкретный момент. Она просачивается в двери, как только они открываются, спотыкаясь, проходит мимо Джеймса, не отвечая на его приветствие, пробирается сквозь толпу, которая образовалась вокруг человека, которому, она уверена, не платят за то, чтобы распылять краску на его столе (хотя коробка с растением в ней предполагает, что ему больше не платят вообще).       И тут она видит Кару.       Лена останавливается.       Кара поворачивается.       И Лена снова задается вопросом, как она должна это сказать, какие слова она должна использовать, если она должна начать с начала, или сейчас, или где-то между, когда всё это врезалось в неё, как товарный поезд.       И тут раздается щелчок.       Она снова идёт вперёд. — Лена, что… — Кара пытается, когда Лена в последнем шаге от нее; пока она не находит, что её оставшиеся слова впечаталась в губы Лены, потому что, если она не может найти правильные слова, тогда, возможно, она сможет показать ей.       Лена целует Кару так, будто делает последний вдох, будто это её последние секунды на земле, и она не может думать ни о чём другом, кроме как о том, чтобы прижаться к теплу Кары, окутанной её сущностью. Она целует её так страстно, как будто в комнате не было более двадцати человек, которые смотрят на них широко раскрытыми глазами.       Она целует её медленно, но всецело, как корабль, отчаянно стремящийся к берегу, покоряясь тому, что с каждым новым прикосновением её губ врезается в губы Кары. Лена целует Кару так, словно пытается влиться в нее, раствориться во всем, что есть в Каре и чем они могут быть, и надеется, что Кара понимает, что она может чувствовать всё, что чувствует Лена. Она отстраняется с последним непорочным поцелуем, а затем просто рассматривает, как отвисает челюсть Кары, как она упрямо отказывается открыть глаза, как её тело наклоняется, словно пытаясь нырнуть обратно. — Ох, — Кара бормочет, и Лена не может сдержать улыбку, которая расползается по её губам, когда голубые глаза открываются, и она видит в них удивление, и измученное недоумение, и лёгкий намёк на замешательство, что Лена определенно должна прояснить сейчас, прежде чем она снова застрянет в этом цикле. — Да, ох. Чтобы быть ясным, это не подделка, так как мои чувства не поддельные. Честно говоря, они никогда не были фальшивыми, — потому что чем больше Лена думает об этом, тем больше она понимает, что не поцелуй заставил её влюбиться в Кару — это был просто момент, когда она перестала игнорировать то, что было прямо перед ней.       Лена любила Кару, когда та сходила с ума по статьям и оплакивала термин «подружки». Лена любила Кару, когда та бормотала плохо завуалированные угрозы сквозь умопомрачительную улыбку. Она любила ее, когда та пела в машине. Она любила ее, когда та прожевывала слишком много еды во рту (что, по-видимому, было каждый раз, когда она ела). Она любила ее, когда та делилась секретами о своем прошлом, о которых никто не догадывался раньше, и позволяла Лене открыться в ответ. — Чувства? — Кара спрашивает, и Лена больше не прячется. — Я влюблена в тебя, — обычно. Просто. Очевидно, это правильный путь, потому что Кара целует её снова, и Лена думает, что она сделает что угодно для её мягких губ и нежных рук — включая то, что они обе смеются слишком много, чтобы продолжать целоваться вообще. — Для ясности, я тоже тебя люблю.

***

— Так… когда ты… — Не ложь. Определенно не ложь. — Я говорила тебе, что это будет за пределами этого мира.