Survivors

Если идёшь через ад — не останавливайся.

Генштаб Комиссии

      Кабинет Куратора сиял тем же искусственным блеском нежилого помещения, что и всегда: полированные панели, ровный свет из-под потолка, стерильная чистота.       Да и сама женщина по обыкновению выглядела как с обложки ретро-журнала — изысканный костюм в стиле 40-х, платиновый блонд и причёска «волосок к волоску», красная помада. Во всём этом идеальном ансамбле лишь её глаза выдавали истинное положение дел — покрасневшие от недосыпа, с порванными капиллярами, они смотрели в документы взглядом, полным едкой злости.       На гладкой поверхности стола лежал свежий отчёт с пустыми графами там, где должно было значиться местонахождение Пятого.       Куратор, до того неподвижно сидевшая как изваяние, провела кончиком ногтя с идеальным маникюром бордового цвета по строкам на листе бумаги, затем аккуратно нажала кнопку микрофона.       — Уважаемые агенты категории А, по распоряжению руководства Комиссии, зона поиска агента Жнеца увеличена до всемирного масштаба, кроме мелких островов. Ваш приоритет — Соединённые Штаты. Любые геомагнитные колебания и подозрительные сбои пространственно-временных линий фиксируйте и немедленно передавайте лично мне. И хорошего всем дня!       Голос прозвучал по-обыкновению елейно, однако эта сладость никогда не сулила ничего хорошего — Куратор всегда отличалась особым коварством, когда дело касалось неудач её сотрудников.       Женщина открыла ящик письменного стола и достала оттуда увесистую папку с личным делом Пятого. На самом деле, это было очень краткое досье Жнеца со всеми основными выдержками, а вот полное занимало целый стеллаж в отделе Хранения.       — Пятый-Пятый, что ты за мужчина такой… проблемный, — тихо проговорила она, впиваясь глазами в фотографию пожилого мужчины, знакомого ей много лет, после чего перевела взгляд на его более юную версию, которая интриговала её не меньше. — Ты заставляешь меня хотеть причинить тебе боль в ответ…       Следом Куратор посмотрела на фотографию юной девушки на вкладыше в папке Пятого, и капризно поджала губы, отчего кожу вокруг них тут же прочертили мелкие морщинки.       «Долорес Харгривз. Жена Жнеца. Малоизучена. Кодовое имя: Тень».       — Вы играете со мной в прятки… — произнесла женщина почти ласково. — Но вы оба ошибаетесь, если думаете, что я проиграю.       Она с раздражением захлопнула папку и швырнула её обратно в ящик стола. Затем взяла портсигар, мундштук и зажигалку, а через несколько мгновений с наслаждением сделала первую затяжку табачного дыма, который когда-то так помогал ей справиться со стрессом и тремором в руках. Теперь же курение осталось скорее как ритуал, помогающий больше психологически, чем физически.       «Вы застряли в оральной фазе детства», — сказал бы Зигмунд Фрейд, и был бы, наверное, прав, но Куратор всегда плевать хотела на всё, кроме того, что было в списке её приоритетов. А сейчас её волновал Пятый и тот переполох, который он периодически устраивал Комиссии своими попытками остановить апокалипсис, — после последнего его визита четверть лучших действующих агентов организации были убиты и ещё часть была покалечена, включая её саму.       Теперь же автоматическая система слежения за порталами погибла после её собственного приказа об экстренном вмешательстве в маршрут чемодана. Она сама виновата. И теперь это нужно скрывать, иначе ей не сдобровать. Кармайкл ни за что не должен узнать о её провале.

***

Август, 1961 год

Дом семьи Кейн

Пятый

      Пятый проснулся от того, что почуял аппетитные ароматы с кухни — дом Джозефа и Марии Кейн наполнился запахом жареной курицы и свежего хлеба. Сев на кровати, он первые несколько минут не мог понять, что происходит и где он, пока воспоминания не нахлынули на него, принеся с собой горечь и пустоту. Посмотрев в окно, Пять обратил внимание на темноту улицы, но судя по шуму в доме — было ещё не слишком поздно.       Включив маленький светильник на прикроватной тумбочке, вместо грязной и мятой униформы академии Амбрелла он увидел на стуле у письменного стола чистую одежду — голубую рубашку и чёрные брюки. Хмыкнув, Пятый надел их и обнаружил, что вещи немного велики, однако он смотрится в них вполне пристойно.       Зеркало в ванной показало чужое лицо — юношу с тенью усталости под глазами, и Пятый вдруг осознал, что это отличный шанс затаиться на время поисков Долорес и сыграть роль подростка, сбежавшего из дома. Это было не честно по отношению к добрым людям, приютившим его на ночь, но эта роль была удобной маской, и он решил держаться за неё.       Закончив приводить себя в порядок, Номер Пять осторожно спустился на первый этаж.       Дом Кейнов оказался тихим, почти музейным — с вязаными салфетками на каждом углу и старыми фотографиями на стенах, где все улыбаются одинаковыми аккуратными улыбками.       Мария, пухлая седая женщина с глазами, вечно блестящими от слёз, хлопотала у плиты, завершая последние приготовления перед ужином. Джозеф наливал себе чай, тяжело опираясь на локоть.       Пятый поздоровался и опустился на стул напротив, поджав ногу под себя, и выглядел скорее настороженным наблюдателем, чем гостем. Он скосил глаза на мистера Кейна, сухого старика с руками, изъеденными артритом. Тот молча читал газету, где жирным заголовком кричало: «Кеннеди готовит страну к катастрофе».       Старик хмыкнул и пробормотал:       — Все эти либералы нас погубят.       «Ну, хоть тут ничего не меняется…» — подумал Пять. Политика, паника, все уверены, что конец близок. Впрочем, они ещё не видели настоящий конец.       — Сынок, ты почти сутки проспал, — начал наконец Джозеф, отложив газету в сторону. — Я уже думал доку звонить, не дай Господь с тобой что-то неладное.       — Я просто устал, — как можно более естественно пожал плечами Пятый. — У меня была тяжелая… неделя.       — Судя по твоему виду вчера — не одна, чёрт возьми… — буркнул старик, прихлёбывая чай. — Так кто ты всё-таки? Откуда взялся?       Тишина потянулась по комнате вязко, как густой мёд. Пятый задумчиво покрутил вилку в пальцах, раздумывая над ответом, который прозвучал бы логично в текущей ситуации. Лгать он умел профессионально, но не любил этого делать по отношению к хорошим людям, хотя понимал, что вся правда была слишком невероятной и реакция на неё могла быть непредсказуемой.       — Фредерик, — сказал он ровно, назвав первое пришедшее в голову имя. — Фредди.       Это имя сорвалось с губ легко и естественно, однако оно немедленно отозвалось в груди странным теплом — много лет назад, ещё в апокалипсисе, Лола предложила так назваться, если вдруг ему надоест жить под порядковым номером.       — Сколько тебе?       — Мне скоро шестнадцать — 1 октября. Родителей у меня нет, они давно умерли. Я сбежал из закрытой гимназии далеко отсюда. Воспитатель был настоящим козлом, у меня не было другого выхода, — ответил Пять на одном дыхании, будто стараясь убедить сам себя в сказанном.       Джозеф нахмурился, но медленно кивнул и снова взял чашку чая в руки. По нему было видно, что он не принимает на веру каждое слово, но готов выслушать и после обдумать услышанное — этого было достаточно.       — Ты наркоман? Коммунист? Или во что-то вляпался?       — Нет и нет. И вам проблем создавать не собираюсь, — голос Пятого прозвучал твёрже, чем он хотел, зато без привычной ему грубости.       Мария поставила на стол чайник и последнее блюдо с овощами, затем обернулась, посмотрев на парня. В её взгляде сквозило материнское тепло, смешанное с осторожностью. Она словно боялась, что стоит приглядеться внимательнее — и тот растворится, словно его и не было.       — Попробуй мясную запеканку, дорогой, — сказала миссис Кейн, заботливо выкладывая ему на тарелку ароматное блюдо.       — Спасибо, мэм, — поблагодарил Пятый, снова берясь за вилку.       — Такой худенький мальчик… — покачала головой она. — Уж не знаю, как ты выжил там, на улице. Ты можешь остаться здесь, Фредди. Столько, сколько тебе потребуется.       — Если будешь вести себя как юный джентльмен, то оставайся хоть совсем, — вставил Джозеф, принимаясь за еду. — У нас с Мэри нет детей, поэтому мы будем рады, если в нашем доме будет кто-то моложе, чем Джордж Вашингтон.       Пятый слегка улыбнулся и склонил голову над своей тарелкой. Впервые за долгое время он ощутил укол чего-то, похожего на благодарность, направленное на почти незнакомых ему людей — это было весьма удивительным открытием.

***

Декабрь, 1962 год

Сиротский приют церкви Святого Августина

Долорес

      На следующее утро, в Рождество, Долорес переселили из крошечной кельи в общую спальню с дюжиной таких же девочек-подростков. Несмотря на праздник, в помещении не было ни следа какого-то декора — одни лишь двухъярусные кровати в ряд, что напомнило ей казарму во Вьетнаме. Воздух в комнате был затхлым, пахло дешёвым мылом, пылью и сыростью — смесью страха и старого постельного белья.       На кровати у стены её уже ждала аккуратно сложенная форма: неопределённого цвета платье до колен с грубой вязкой, сверху — мешковатый кардиган. Белый воротник и манжеты полагались только по праздникам и на мессу, как, например, сегодня.       — Вот твоё, — бросила монахиня, не удосужившись даже назвать её по имени.       Лола сжала пальцы на ткани, подушечками ощущая её грубость — не худшее, что ей приходилось носить, но казалось, что оно создано специально для того, чтобы стереть любую индивидуальность.       «С заботой о детях и любовью Господа, не иначе…» — ехидно подумала девушка, переодеваясь в это подобие униформы.       Мать-настоятельница приюта по имени Тереза вызвала её к себе через час после праздничной мессы.       В высокой сухопарой женщине со злыми глазами мутно-зелёного оттенка Долорес сразу узнала ту самую монахиню у алтаря вчера, мысленно обозвавшую её «голодранкой».       При ближайшем рассмотрении, было ясно, что мать-настоятельницу сложно назвать приятной и добросердечной монахиней, какими их принято считать. Ещё менее приятными были её мысли — неприязнь к юным девочкам чувствовалась в каждом вздохе. О себе Долорес услышала нечто вроде «малолетняя потаскуха», что заставило её внутренне вскипеть от гнева, однако она не подала виду, усилием воли сохраняя нейтральное выражение лица.       Из соображений хоть какой-то конспирации, Лола назвалась привычным именем прибавив фамилию своей настоящей матери. Так появилась «Долорес Оделл, девочка пятнадцати лет, сирота войны», и ей поверили.       Выйдя из кабинета матери Терезы, Долорес передёрнуло от омерзения — ей было без малого 60 лет, однако подобной гадости в мыслях служителей Господа она не слышала ни разу.       Ещё больше непередаваемых впечатлений об этом месте Лоле подарило наказание воспитанницы приюта, которое она увидела тем же вечером. Несмотря на праздник, девочку по имени Эрика вывели во двор к подобию позорного столба, возвышавшегося прямо посередине территории, и поставили на колени. Поводом для наказание стало украденное яблоко с кухни.       Мать-настоятельница Тереза держала розги так, будто это был священный символ её власти, а не просто прутья. Она передала их белокурой воспитаннице лет 17-ти на вид, которая с улыбкой приняла розги и принялась за дело. Удары сыпались методично, не без удовольствия, что отражалось в выражении лица девушки — она била, закусив нижнюю губу от увлечённости процессом. Какое-то время слышался лишь сухой треск ломающихся об спину Эрики ветвей и сдавленные её всхлипы.              Долорес с ужасом осмотрелась вокруг себя, заметив, что воспитанницы смотрели на это действо молча: кто-то — с равнодушием, кто-то — с тихим ужасом. Проникнув в мысли близ стоящих девочек, она поняла, что такое показательное шоу — обыденность в этих стенах.       «Вот значит как устроена эта игра… Отец, мать его, Лукас — куда же ты меня притащил?», — подумала Лола, вжимая ногти в ладонь.       Вечером она ещё раз увидела белокурую девушку, которая порола Эрику — та шла по коридору слишком уверенной для сироты походкой, по-хозяйски осматривая всё вокруг. Войдя в спальню, Долорес почувствовала напряжение, появившееся в воздухе, и поняла, что остальные воспитанницы боятся. Из их мыслей стало ясно, что девушку звали Люси и она была старостой крыла старших воспитанниц, потому что являлась племянницей матери-настоятельницы, соответственно — её любимицей.       «Какая мелкая засранка, чёрт тебя дери!» — Лола смерила её взглядом, направляясь к своей кровати.       Однако, по закону подлости, Люси заметила это и окликнула её:       — Эй, ты, новенькая! Как тебя там?       — Долорес.       Люси поравнялась с ней, оказавшись на полголовы выше, и прищурилась:       — Ты здесь никто — запомни это как следует, овечка.       Изогнув бровь, Лола выдержала паузу, обдумывая ответ, после чего медленно произнесла:       — Все мы грешники в глазах Божьих. В таком случае, мы все здесь никто, — и ты тоже, козочка.       В комнате повисла звенящая тишина, а через миг несколько девочек прыснули в кулаки.       — Слушай сюда, сучка… — вспыхнула Люси, угрожающе выпучив зелёные глаза и шагнув вперёд.       В коридоре раздался звон колокольчика и резкий крик монахини:       — Девочки, ужин! Поторопитесь!       Скривившись, будто от зубной боли, Люси резко отвернулась, вынужденно отступая. Она вылетела из комнаты, мысленно обзывая Долорес всевозможными ругательствами.       Лола ответила ей долгим взглядом в спину — с высоты прожитых лет и пройденных испытаний, для неё эта девчонка была не более, чем бактерией, которой досталась капля власти. Однако было ясно, что своего рода война объявлена, и спокойно жить ей теперь не дадут.       Её ужасно коробило от абсурдности всей ситуации, однако другого выхода не было — придётся хотя бы делать вид, что она живёт по законам этих джунглей. Это означало, что нужно будет очень многое терпеть и со многим смиряться, чтобы не выдать себя и не привлечь внимания агентов Комиссии, которые наверняка ищут её и Пятого.       Она была уверена, что поломка чемодана произошла неслучайно: либо отец изначально дал его в надежде избавиться от проблемных детей, либо же к этому действительно приложила руку Комиссия Времени — и Лола больше склонялась именно ко второму варианту. Однако, ей до сих пор не давали покоя логичные в этой ситуации вопросы — откуда у Реджинальда Харгривза взялся чемодан и каким образом их отец вообще связан с Комиссией? Увы, обсудить эти переживания ей теперь было не с кем.       «Помоги мне Боже не прибить здесь никого, особенно эту сраную мартышку…» — мысленно пробормотала Долорес, призывая на помощь всё своё терпение.       Воспитанницы покидали спальню, удивлённо перешёптываясь, но их мысли вторили словам — наконец-то появился кто-то, способный дать отпор деспотичной старосте.

***

Август, 1961 год

Пятый

      Прошло всего две недели, и в доме Кейнов уже появился аккуратный конверт с новыми документами. Джозеф держал его в руках с видом человека, которому не привыкать доставать невозможное по звонку старых знакомых.       — Ну что, Фредерик Кейн, я тебя поздравляю с получением паспорта, — проговорил он, слегка улыбаясь. — Теперь для всех вокруг ты мой двоюродный племянник — это проще всего объяснить людям, которые нас знают.       За то время, что Пятый прожил в этой семье, он уже знал, что авторитет полковника авиации в отставке Джозефа Кейна среди горожан и других ветеранов был весьма внушителен, а значит, документы — это гарантия того, что никто в городе не засомневается, будто он действительно его родственник.       Джозеф протянул документы юноше, и тот скользнул взглядом по аккуратным строчкам, где чужое имя уже значилось как его собственное.       — Спасибо, сэр, — отозвался Пять коротко.       — Не благодари, парень. Но если уж мы с миссис М вписались за тебя, то и легенда должна работать, — полковник поставил на стол пачку бумаг. — Гимназия Святого Марка. Учёба начинается через неделю.       Пятый поднял бровь, опешив.       — Какая такая гимназия?       — Я сам их выпускник, поэтому будь у нас с Мэри сын, — он отправился бы именно туда, — голос Джозефа стал строже. — Учиться в таком месте — это привилегия, данная немногим, сынок.       — Фредди, милый, ты ведь не можешь всё время сидеть в четырёх стенах, — вмешалась Мария, пытаясь предотвратить возможную размолвку. Она продолжила, поправляя скатерть: — Тебе нужно общество сверстников, хоть немного… нормальной жизни.       Нормальной жизни. Слова зазвучали почти издёвкой в контексте его судьбы, но он промолчал.       Бумаги были безупречны: аккуратные печати, подписи, карточка с фотографией, сделанной прямо на кухне, где он, не желая того, выглядел на снимке именно подростком — хмурым, чуть взъерошенным, но живым.       — Ладно, учёба так учёба, — раздосадованно кивнул Пять, вынужденный согласится.       Он побрёл на второй этаж в комнату, где за несколько недель успел обжиться до такой степени, что превратил её в подобие своей старой комнаты в академии Амбрелла — исписал все стены формулами и расчётами уравнений, пытаясь вычислить местонахождение его Долорес. Работа предстояла большая, но только погружаясь в цифры, он мог отвлечься от тревожных мыслей.       «Жива ли она? Здорова? Не голодает ли?» — калейдоскоп переживаний о жене порой заставлял его цепенеть, особенно в моменты, когда он ел горячую еду, приготовленную миссис Кейн, или пытался уснуть в тёплой кровати.       Номер Пять понимал, что Долорес — невероятно стойкая, сильная и умная женщина, способная выжить где угодно, но ещё он знал, что она может быть хрупкой, как стекло, и её нужно беречь. Когда-то давно его глупость и самонадеянность завела их в апокалипсис, а теперь — они вообще порознь, и чёрт его знает, встретятся ли. Пятый не разрешал себе думать о худшем, однако часть него боялась посмотреть правде в глаза и признать вероятность того, что Долорес могла погибнуть — банально выпасть из временного коридора и потеряться в вечности. Или же могла быть захвачена Комиссией — и это было бы ещё хуже, потому что Пять, как никто другой, знал методы, к которым может прибегать Куратор в попытке добыть нужную ей информацию.       Встряхнув головой, он словно попытался выбросить прочь все ненужные размышления и сосредоточился на главном — уравнении. Решив его, он сможет найти жену, а ради этого он будет делать что угодно — даже ходить в долбанную школу. ***

      «Святой Марк» встретил Пятого запахом полированного дерева и хохотом местных футбольных громил у своих шкафчиков.       Его маленький персональный ад выглядел как банальный филиал американской элитной гимназии 60-х, где статус и фамилия решали больше, чем ум. Разумеется, гимназия была только для белых.       Пять знал, что Джозеф прав и так будет лучше всего для эффективной маскировки, но ненавидел каждое утро, когда приходилось надевать чёрный пиджак с эмблемой школы.       Первые недели Пятому нередко хотелось закатить глаза от невероятного идиотизма происходящего и бросить всё к чертям собачьим, перепрыгнув в пространстве подальше оттуда. «Сверстники» были до ужаса примитивны, как стая обезьян, а преподаватели казались того хуже — каждый второй читал конспекты, уткнувшись в них носом, не говоря уже о том, что большинство из них не смогли бы решить даже десятой части его уравнений.       Но он терпел — молча, скрипя зубами и стараясь абстрагироваться от всего творящегося вокруг, словно это нелепое цирковое представление, которое однажды непременно закончится. «Фредерику» приходилось делать вид, что он — просто обычный угрюмый подросток, и сдерживать язвительные комментарии, которые так и лезли наружу. Он держался особняком и чаще всего сидел за последней партой, быстро выполняя задания и утыкаясь в свои заметки.       «Хочешь выжить — играй по правилам, пока не создашь свои. Это всё временно, главное найти Долорес», — повторял он себе словно мантру.       Его единственным оружием оставались мозги, хотя порой он искренне сожалел, что здесь нельзя убивать.

***

Февраль, 1963 год

Долорес

      Три месяца, проведённые в этих стенах, пролетели для Лолы так, будто время здесь существовало в своём самом извращённом, мучительно-медленном измерении.       Особой пыткой были сны о Пятом — те, где она пробовала догнать его или дотянуться рукой, но не могла. Отсутствие мужа рядом ощущалось также сильно, как если бы ей отняли руку или ногу: жить можно, но вопрос — как именно. А жилось ей с некоторых пор весьма скверно.       Приют оказался не школой и даже не казармой, а скорее тюрьмой, где дни шли один за другим одинаковыми серыми полосами — утренний подъём, скудный завтрак, работа на кухне или во дворе, бесконечные молитвы и строгие взгляды монахинь.       Преподобный отец Лукас вскоре после заселения Долорес уехал с миссионерской миссией в Африку. Своим долгим отсутствием он полностью развязал руки матери-настоятельнице и её сторонникам, которые были готовы за малейший проступок обрушить на головы девушек унизительное наказание.       В первую же неделю Лола поняла, что хоть Реджинальд Харгривз был явно не лучшим отцом в мире, однако никто из его воспитанников никогда не голодал, не мёрз в собственных кроватях из-за отсутствия отопления, и тем более — не подвергался избиениям.       Всё, что поддерживало Долорес на плаву, — надежда найти хоть что-то, что могло бы привести её к Пятому. Поэтому по воскресеньям, когда двери церкви открывались для прихожан, она под пение церковного хора могла применять свою способность и «слушать» обрывки воспоминаний и сокровенных тайн десятков людей. Это была своего рода особая разведка: затаившись среди других девочек, она перебирала чужие мысли и грехи, надеясь выловить из этого потока сознания хоть что-то о своём муже — мало ли, вдруг хотя бы один из жителей района обладал драгоценной для неё информацией.       Но неделя за неделей проходили в пустоте, и Лола чувствовала, как в груди сжимается болезненный узел от несбывшихся ожиданий. Всё было намного серьёзнее, чем ей хотелось бы, иначе Пятый давно нашёл бы её. Она никогда не позволяла себе роскоши верить в чудеса, но теперь цеплялась за них, потому что другого выхода просто не существовало — по-другому можно было сойти с ума.       Довольно скоро Долорес чётко поняла одно: если никак не действовать, а пустить всё по течению, то можно просто сломаться среди этого безумия. Нельзя было просто сидеть сложа руки и ждать, что её спасут — надо что-то для этого делать самой.       Поэтому ночами, когда монахини обходили корпуса и свет во всех спальнях гас, девушка стала сбегать и изучать окрестности. Она ждала какое-то время, пока все уснут, затем активировала свою невидимость и кралась сквозь приоткрытые двери в сторону улицы. Пришлось вспомнить долгие годы совместной работы с мужем на Комиссию, когда она была вынуждена быть его профессиональной тенью и скрывать сам факт своего существования рядом, адаптируясь под обстановку вокруг. Важна была точность и внимательность во всём, никаких резких движений, чтобы не навлечь беду и не раскрыть себя. Шагать нужно почти не слышно, а дышать — ровно и плавно.       Поначалу она уходила просто на разведку обстановки — пыталась понять, что происходит вокруг приюта, какие рядом дома и как живут люди. Обнаружив неподалёку полицейский участок, она проникла туда, пройдя незримой мимо дремлющего на посту копа, и покопалась в отчётах шерифа в попытках обнаружить ценные сведения, но ушла оттуда ни с чем. С тех пор девушка взяла за правило повторять этот ритуал хотя бы раз в две недели.       Однажды, в одну из ночных вылазок, Лола обнаружила на соседней улице лет десять как заброшенное здание с заколоченными дверьми и окнами, в подвале которого был удивительно сохранный любительский спортзал. Пусть он и был со ржавыми снарядами, сломанными матами и облупившейся штукатуркой, однако без следов вандализма и спящих внутри бомжей — казалось, что люди однажды просто покинули это место, ничего не забрав с собой. Подвал оказался сухим и удивительно тёплым из-за того, что в холодное время года там до сих пор работали отопительные трубы, а также там был водопровод и санузел. В итоге — это место стало тайной крепостью Долорес и её «планом Б», если из приюта вдруг придётся бежать.       В этом самом подвале, в тусклом свете свечей, украденных из церковных запасов, под гул далёких машин, она начала тренироваться — поначалу осторожно, потом всё дольше и более изнуряюще. Тело, привыкшее за нелёгкую жизнь к дисциплине, снова обретало былую силу: подтягивания, приседания, отжимания и поднятие гантелей делали своё дело. Это стало своего рода терапией от уныния, которое обрушивалось на неё, стоило начать вспоминать прошлое и углубляться в собственные мысли.       Но главная составляющая тренировок была в попытках раскрыть потенциал своих способностей, которым Лола никогда не могла уделить должного внимания. Сначала она заставляла себя просто держать невидимость во время физических упражнений, а затем стала растягивать её, будто купол, охватывая ним целый зал. Всякий раз, когда силы иссякали и девушка вновь обретала очертания, она упрямо начинала снова, потому что понимала — в будущем эта выучка может спасти и её, и Пятого, и даже кого-то из членов семьи.       Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды её исчезновения не заметила Люси. Бдительная и угодливая любимица матери Терезы два дня следила за уходом Долорес, после чего донесла настоятельнице, в красках сообщив, как «та под утро возвращается откуда-то без сил и падает на кровать». Поэтому, когда Лола вернулась в спальню в одну из таких ночей, её уже ждали.       Во дворе, при свете фонарей, выстроились монахини и разбуженные воспитанницы. Долорес вывели к позорному столбу, словно преступницу, и мать-настоятельница Тереза, с лицом, искажённым презрением, громко объявила:       — Эта девка — паршивая овца, не ведающая смирения. Она осмелилась нарушать правила святого дома и сбегать, чтобы заниматься блудом в ночное время. Пусть же понесёт наказание!       Она по-обыкновению передала в руки Люси длинные розги и сделала шаг назад. Та, улыбаясь, как голливудская актриса на красной дорожке, демонстративно обмакнула их в ведро с водой. Долорес сразу поняла зачем: влажные прутья будут резать кожу глубже, оставляя кровавые следы.       — Пятнадцать ударов, — произнесла мать Тереза, и девушки ахнули, ведь это было вдвое больше обычной порции в семь ударов, которую получали провинившиеся.       Староста подошла близко, её взгляд светился садистским удовольствием, предвкушая расправу.       Долорес оказалась в почти безвыходном положении — две крупные монахини держали её с обеих сторон, а она, вымотанная тренировкой накануне, не могла ни скрыть себя невидимостью, чтобы сбежать, ни вырваться из их цепких рук без боя. Она понимала, что могла бы использовать перочинный нож, спрятанный за поясом, и уложить насмерть, как минимум, двоих близстоящих монахинь, однако это стало бы точкой невозврата в её попытке воссоединиться с мужем, не привлекая внимания Комиссии, а такое дело точно бы дошло до Генштаба. Поэтому пришлось сделать выбор — не в пользу себя и своего достоинства, но с чётким осознанием того, что этот момент нужно запомнить и не прощать никого, кто причастен.       И первый удар хлестнул по спине Лолы так, что в её глазах потемнело, — она стиснула зубы и кулаки, не издавая ни звука. Потом второй, третий — каждый раз прутья с силой рассекали кожу, оставляя горячую боль, а староста всё сильнее заносила руку, будто наслаждаясь каждым мгновением. В толпе кто-то шептал, кто-то отворачивался, но правила приюта требовали смотреть на последствия чужих ошибок.       Когда прозвучал последний, пятнадцатый удар, и Лола, пошатнувшись от усталости и боли, упала на колени, Люси склонилась к её уху и тихо прошипела:       — Вот твоё место. У моих ног.       Долорес подняла на неё глаза, полные холодного, стального презрения. Она не плакала и не позволила себе ни единой гримасы боли, но в душе она запомнила каждую секунду этой сцены и поклялась: когда придёт время, эта жалкая дрянь пожалеет о своём существовании.       Лола встала и, высоко подняв голову, удалилась в спальню, но не успела зайти за поворот, как потеряла сознание — сказались перегрузка, стресс и недоедание, ставшее привычным в стенах приюта. Шедшая позади девочка по имени Эллен подхватила ей от удара об холодный каменный пол, а затем вместе с другой воспитанницей, Лиз, помогла Долорес дойти до кровати.       Спина Лолы горела огнём, а ткань платья, ставшая багряной, прилипла к свежим ранам. Девушки смотрели на неё с ужасом и жалостью, кто-то хотел помочь, но не решался из страха перед старостой и матерью-настоятельницей — в этих стенах боязнь впасть в немилость была сильнее человечности.       Подошла только та же Эллен — тихая, скромная, чёрнокожая девочка, которую остальные сторонились, будто цвет её кожи мог их чем-то заразить. Но именно она принесла кусок старой ткани и миску с водой, и бережно, как могла, обрабатывала изрезанную спину Лолы, шепча успокаивающе, будто молитву.       — Всё скоро заживёт, вот увидишь. Ты сильная, даже не заплакала, — сказала она тихо, и в её голосе не было ни капли жалости — только уважение.       — Я просто умею терпеть, Элли. А имеющий терпение — имеет всех, запомни это. — Долорес с трудом улыбнулась ей в ответ. — Спасибо тебе за всё.       Эллен кивнула, залившись румянцем от редких добрых слов в свой адрес.       В тот момент Лола прочла мысли и намерения ребёнка, следом осознавая для себя самой забавную истину — впервые в жизни этой девочки у неё здесь появился друг в её лице. А это значило одно — надо держаться вместе.

***

Генштаб Комиссии

       Пока глава совета директоров Комиссии, Атлас Джерико Кармайкл, высказывал всё, что думает, не стесняясь в выражениях, Куратор стояла напротив его рабочего стола с видом школьницы, получившей двойку, — понуро опустив голову, и ковыряя ковёр носком алых лакированных туфель. В углу кабинета тихо щёлкал метроном.       — Мы даём тебе последний шанс, — наконец-то сказал Кармайкл и его роботизированное тело поднялось с места. Его голос из динамика донёсся будто издалека, с неясной интонацией, но смысл был ясен: если Пятый снова сорвёт их планы, то её карьера — а возможно и жизнь — закончатся.       Куратор опустила голову ещё ниже, скрывая тень раздражения.       — Я скоро найду его. И девчонку тоже. Я делаю для этого всё возможное, но мне нужно время.       Динамик Кармайкла издал нечленораздельный звук, похожий на фырканье.       — Лучше бы так и было. Чего-чего, — а времени у Комиссии предостаточно, но вот терпения… — Золотая рыбка в аквариуме, венчавшем тело робота вместо головы, смотрела прямо на Куратора. — Иди и не возвращайся, пока не выполнишь свою работу, как следует, иначе тебя понизят. Как минимум.       Выйдя из кабинета Эй-Джея, Куратор сцепила зубы от злости, внутренне пообещав себе однажды сожрать эту гадкую золотую рыбку живьём.