Survivors

Мир обещал быть...

Но опоздал.

      В момент, когда пространство над чемоданом начало искажаться, в воздухе появилась тонкая трещинка, будто на зеркале. Потом — десятки, сотни. Воздух завибрировал, наполнился хрустом, точно рвётся не ткань реальности, а сама кожа вселенной.       В нос Долорес ударил запах озона и железа, волосы на руках встали дыбом.       «Держись за меня и не отпускай!» — Пятый выразительно посмотрел жене в глаза, крепче сжимая её пальцы в одной руке, а другой берясь за чемодан Комиссии.       Кабинет Реджинальда Харгривза сменился сверкающим ничто — тоннель пространственно-временного перемещения поглотил Пятого и Долорес в считанные мгновения. Они летели в нём, словно в невесомости — то ли вечность, то ли секунды, и никто из них не подозревал, где и когда приземлится.       Долорес морщилась от тупой боли во всём теле: суставы выкручивало, глаза резало светом, а уши глохли от низкого гула. Но она лишь сжала зубы, держась за руку мужа сильнее.       И ровно в этот миг, где-то в другом месте, в идеально освещённом офисе Комиссии, женщина в бордовом костюме прижала к губам тонкий микрофон.       — Перехватить сигнал. Немедленно. — Голос Куратора был сладко-мягким, но в нём звенела сталь.       Путь во временном тоннеле почти подошёл к концу, когда чемодан вздрогнул, издав страшный треск, будто внутри него сломали кости. Свет на индикаторах начал прерывисто мигать, как и линии маршрута — разрываться. Мир рванул в разные стороны, словно кто-то насильно дёрнул за нити реальности, прерывая их.       — Держись! — крикнул Номер Пять, но его уже уносило прочь.       Машина времени, и без того трещавшая от перегрузки, рванула сильнее — сигнал искорёжило, и тонкая линия маршрута окончательно разорвалась.       Руки супругов Харгривз разомкнулись, вопреки усилиям удержаться вместе, а их самих отбросило в разные стороны.       В последний миг перед приземлением Пятый услышал далёкий крик Долорес, но уже ничего не успел сделать.

***

1961 год

Даллас, Техас

      Город шумел даже ночью: моторы редких машин, громкие вопли из баров, смех проституток и нецензурные крики из окон многоквартирных домов с призывом быть тише, периодический вой полицейской сирены.       В подворотне, куда Номер Пять больно приземлился, было темно, сыро и пахло чем-то мерзким — смесью дешёвого табака, мусора и жареного бекона. Всё это било по вискам, и он какое-то время сидел на холодном асфальте, схватившись за голову в попытке унять дрожь во всём теле.       В этот раз перемещение было особенно жёстким и рваным, чего не было ни разу за все годы пользования технологиями Комиссии. Что-то пошло не так.       — Долорес… — хрипло позвал Пятый, когда глаза немного привыкли к темноте, однако в ответ его ждала лишь тишина.       Словно от электрического импульса, он вздрогнул, оглядываясь по сторонам в поисках жены.       «Твою мать!..» — выругался Пять, когда понял, что и ментальный контакт с Долорес установить не удалось.       За столько лет пребывания вместе в апокалипсисе, он научился чувствовать её почти на уровне инстинкта — так же естественно, как и своё дыхание, и также близко, как собственную тень. Но сейчас вокруг и внутри Пятого была только пустота, будто кто-то взял и вырезал его Долорес из этой реальности.       Чемодан валялся у ног — бесполезный сраный кусок железа. В попытке восстановить сигнал, он уже раз двадцать проверил механизм, вскрыв найденной у мусорного бака железкой защитную панель, и даже ударил чемоданом пару раз об кирпичную стену подворотни. Ноль эффекта.       — Ну давай, скотина, оживай, — сквозь зубы выдавил Номер Пять и с силой закрыл крышку.       В ответ — всё та же звенящая тишина.       Мимо проехала полицейская машина, огласив сиреной тёмное пространство.       «Сука, да как же так?!..» — единственной мыслью билось в голове Пятого, эхом отдаваясь под рёбрами тяжёлыми ударами сердца.       Он сел, привалившись к холодной стене, покрытой Бог знает чем. Рядом с писком пробежала парочка упитанных крыс.       «Ладно. Паника не поможет. Сначала — время».       Тусклый фонарный свет с улицы осветил газету, подобранную всё у того же у мусорного бака. Она гласила: Утренние новости Далласа, август 1961 года.       — Твою же мать… — тихо выругался он.       Единственное, что пришло в голову Пятого, видя это время и место, — убийство 35-го президента США Джона Кеннеди. Но если считать именно его точкой отсчёта событий грядущего апокалипсиса, то до этой даты ещё два с лишним года. Два года, которые нужно будет как-то прожить.       Примерный план действий на будущее, некогда намеченный в голове совместно с Лолой, летел к чёрту быстрее, чем экономика Кубы.       В желудке неприятно заурчало. Подул прохладный ветер, принося с собой очередной поток вони от мусорки.       «Отлично. Просто, блядь, прекрасно, папа!» — Пятый снова обхватил голову руками, точно пытаясь удержать в голове рвущие его изнутри мысли и чувства.       Принимая отцовскую помощь, он понимал, что могут быть некоторые риски, но точно не планировал остаться в одиночестве хер знает где, без оружия и еды, без каких-либо документов, да ещё и с мордой вечно недовольного подростка! Он уже видел, как к нему подойдут копы со словами: «Эй, парень, где твои родители?» А ответить придётся либо прыжком сквозь пространство прочь оттуда, либо карандашом в глазницу.       Всё это его пугало не меньше, чем когда они вдвоём с Долорес попали прямиком в апокалипсис — и даже тогда он был не один, а с ней, хоть и не видел её глазами, но слышал и чувствовал. А теперь ему, почти шестидесятилетнему старику в теле ребёнка, было холоднее, чем там и тогда, в пустоте сгоревшего мира.       Он поднялся и пошёл по переулку дальше, мысленно выстраивая варианты убежища. Крыши? Зимой замёрзнет к чёртовой матери. Подвалы? Прекрасное место, чтобы получить по башке от местных алкоголиков. Католический приют? Ну уж нет, спасибо. Лучше сразу пулю в лоб.       И вот когда Пятый уже хотел плюнуть на всё и телепортироваться в какой-нибудь магазин ради пары консервов, дверь чёрного входа ближайшего дома тихо приоткрылась. На пороге появился седой мужчина в старомодных подтяжках и с фонарём в руке.       — Эй, парень, — хрипловатый голос пронзил тьму. — Что ты там шумишь? И чего тут делаешь один посреди ночи?       Номер Пять мгновенно просчитал десяток сценариев: от «притвориться сиротой» до «вынуть нож и свернуть ему шею». Но старик смотрел без злобы, только с осторожностью и, как ни странно, с оттенком жалости.       — Заблудился… сэр, — отозвался Пятый, стараясь звучать по-детски и без сарказма.       — В такое-то время? — Старик нахмурился, но жестом пригласил его внутрь. — Господи Иисусе, ну и дела… Пойдём, согреешься. У меня жена суп сварила, он ещё горячий.       Пятый на миг замер. Всё нутро вопило: ловушка, обман, лишние свидетели. Но голод и усталость кричали громче.       — Ладно, — буркнул он, и, пряча чемодан за спину, шагнул в дом.       Внутри пахло куриным бульоном, старой мебелью и каким-то спокойствием, от которого он давно отвык. Пожилая леди в фартуке посмотрела на него с удивлением, но ничего не спросила, просто поставила перед ним тарелку супа.       — Спасибо, мэм, — ровным тоном сказал Номер Пять.       Он сел за стол с мрачным видом, но ел так, будто голодал неделю — он и впрямь забыл, когда мог спокойно и досыта поесть, а не перебиваться горьким как яд кофе или сэндвичами.       Пятому было плевать, что старики переглядывались и шептались, выйдя из кухни в гостиную. Он наконец чувствовал, как тремор в руках из-за неудачного перемещения во времени постепенно сходит на нет, а пустой желудок перестаёт сводить. Только вот непривычная пустота рядом и в голове никуда не делась.       «Долорес… Чёрт побери, ну где же ты?» — думал он, глядя на циферблат старых деревянных часов, отсчитавших половину двенадцатого ночи.       Завтра будет новый день и новые силы. Он разберётся во всём и найдёт её, чего бы это не стоило ему.

***

1962 год

Даллас, Техас

      Пространство разверзлось и вышвырнуло Долорес в мягкий снежный сугроб. Она буквально задохнулась от шока, когда лицо и ладони резко обожгло холодом. Кое-как выбравшись, Лола хватала ртом воздух, пытаясь прийти в себя. В голове гудело и скрежетало так, будто внутри её черепа кто-то водил вилкой по стеклу.       Восстановив дыхание, Долорес оглянулась, отмечая про себя четыре вещи: она находится на старом кладбище, судя по всему, сейчас зима, солнце уже почти село, и рядом с ней не было Пятого или следов его присутствия поблизости.       «Нет, нет, нет…» — пульсировало отрицание в её мыслях, когда она не нашла ничего, кроме пустоты, привычно потянувшись своей ментальной силой к мужу.       Тишина, как и должно быть на погосте.       Не было смысла кричать — если она не нашла Пятого с помощью своей способности, то его здесь нет. И, видимо, не было.       Лола рывком вскочила на ноги и в панике огляделась, но вокруг не было ничего, кроме могил. Лишь вдалеке она увидела мерцание огней, сразу догадавшись, что это фонари и фары машин. Ей ничего не оставалось, как идти в ту сторону, и надеяться, что не встретит никого с дурными намерениями.       Пошёл мелкий снег. Долорес съёжилась, обхватывая себя обеими руками, чтобы хоть как-то удержать тепло тела. На ней были лишь тонкие штаны и кофта, уже промокшие от падения в сугроб, а лёгкие кроссовки, явно не предназначенные даже для небольшой минусовой температуры, тоже были влажными. Зубы начали отбивать мелкую дрожь.       Прошло около двадцати минут, прежде чем она покинула территорию Оклендского кладбища, как гласила вывеска у его ворот, но чем дальше она шла, тем ярче становился свет огней.       В конце концов, Лола вышла в оживлённую часть неизвестного ей города и застыла, не веря собственным глазам.       Вокруг были яркие витрины, поздравляющие людей с наступающим Рождеством и Новым 1963 годом, на заведениях висели таблички: «Только для белых» и вывески с огромными буквами БАР, ОТЕЛЬ, РАСПРОДАЖА. Старомодные машины выпуска середины 20-го века с новенькими хромированными бамперами, красивые женщины в тёплых пальто и мужчины в заснеженных ковбойских шляпах и кожаных сапогах.       «Мать твою, я что, в старом Техасе?!» — Долорес стояла посреди улицы, опешив от увиденного.       Всё это было ей знакомым, потому что они с Пятым неоднократно путешествовали по Соединённым Штатам прошлого века, пока он работал на Комиссию Времени. Техас был не исключением, однако нужно было понять, где она находится и когда именно.       Проблема была в другом: Лола понимала, что выглядела в глазах прохожих как бездомный подросток в странной потрёпанной одежде, не подходящей по сезону. И самое неприятное — на неё уже начали коситься.       Мысли прохожих, как сотни радиопомех, били по её сознанию: «грязные ниггеры», «Кеннеди — предатель», «мир на грани войны». Но того голоса, который она ждала больше всего, и здесь не было.       Двое парней в ковбойских сапогах, проходя мимо, криво усмехнулись, а затем что-то бросили ей вслед, и девушка поймала в их головах слишком ясную мысль: «Сбежала из приюта? Или просто уличная шлюшка?»       Долорес судорожно втянула воздух, спиной попятившись в ближайший переулок и сделав себя там невидимой. Она прислонилась к стене и сжала руки до белых костяшек. Сердце стучало так громко, что казалось, его услышит весь город.       «Спокойно. Нужно укрыться. Хоть где-то. Хоть ненадолго».       Издалека послышался шум и ругань — кто-то из мужчин ввязался в драку, так что пользуясь неразберихой, Лола выскользнула из подворотни, не снимая с себя покрова невидимости. Она понимала, что надолго её не хватит, потому что холод проникал внутрь всё глубже, дрожь в теле была всё резче, а держать силу было всё тяжелее. Шестерёнки внутри её головы лихорадочно крутились, пытаясь понять правильный алгоритм действий.       Внезапно Долорес обратила внимание на вывеску с надписью «КОФЕ», а ещё на бездомного, сидящего неподалёку. Тот держал в руке ковбойскую шляпу, собирая в неё деньги, как он говорил «на лечение его больной матери». Но, прислушавшись к его мыслям, Лоле стало ясно, что никакой он не бездомный, матери у него уже давно нет и в помине, а деньги он точно потратит на выпивку. Поэтому без зазрения совести Долорес вначале отвлекла мужчину, а затем запустила руку внутрь шляпы, забирая купюры и делая те тоже невидимыми. Провернуть это получилось менее, чем за две минуты. Когда за её спиной послышалась ругань и крики, она уже подошла к неосвящённому чёрному входу в закусочную, убрав купол невидимости.       Долорес била дрожь и пальцы отказывались слушаться, однако она сумела аккуратно сложить купюры и убрать их в карман, после чего она неспешным шагом вошла в кафе. Спустя минуту она сидела за маленьким столиком у окна и медленно втягивала в себя тёплый воздух переполненной закусочной. Дым от сигар смешивался с запахом жареного лука и подгоревших котлет. Её пальцы нервно теребили край кофейной кружки — дешёвой, с трещиной, но горячая жидкость согревала, а это было главным.       «Хоть бы не заметили, хоть бы не спросили документы…» — мысленно повторяла Лола, краем глаза следя то за кассиром, то за двумя полицейскими, зашедшими в помещение практически сразу после неё. Она понимала, что в глазах общества белой девочке её лет положено сидеть в своей тёплой комнате родительского дома и делать уроки, но всё внимание посетителей было приковано к радио в углу, где громкий мужской голос вещал о кубинском кризисе.       — Ядерная угроза нависла над Америкой! — кричал диктор. — Президент Кеннеди обещает твёрдый ответ Москве…       Для Долорес всё это звучало как издёвка и абсурд. Она уже видела апокалипсис своими глазами — это самое страшное, что может случиться с человечеством в принципе. И хоть в сравнении с концом света человеческие войны могли казаться детской игрой в песочнице, но она была и во Вьетнаме, где видела, на что способна людская ненависть и точно знала, сколько оттенков имеет человеческая боль. Лола умела убивать лучше многих, но единственное, что имело значение в мире — это жизнь. Любовь.       «Родной, если бы ты только был рядом, мы бы уже нашли выход… — подумала она о муже, закрыв глаза. — Где же ты?»       Дверь закусочной распахнулась, и в помещение вошёл священник лет шестидесяти. Он поздоровался с присутствующими, видимо, являющимися его прихожанами. Подойдя к стойке, он заказал пончики с собой, после чего бросил короткий взгляд на зал и заметил Лолу. Его глаза не выражали ни подозрения, ни жалости — скорее осторожное любопытство, будто он сразу всё понял. Священник подошёл ближе.       — Светлого Сочельника тебе, дитя. Ты здесь одна? — негромко спросил он.       — А вам какое дело, отче? — огрызнулась она, машинально проверяя, работает ли ещё её «поле» невидимости, но сил на постоянный контроль уже не оставалось.       — Меня зовут отец Лукас Клермонт, я священник местного прихода. Моё дело — дети и забота о них, — спокойно ответил он. — Ночью в Далласе небезопасно.       Долорес опустила глаза в чашку, переваривая полученную информацию.       «Значит, Даллас, конец 1962 года… — Осознание снизошло на неё так же резко, как и недавнее погружение лицом в снег. — Отец отправил нас к Кеннеди! Чёрт побери…»       — У меня приют для девочек-сирот при церкви святого Августина, — продолжил отец Лукас. — Если ты одна и нуждаешься в крове, тепле и пище, то милостью Христовой я могу всё это предоставить тебе — только попроси. В этом году здесь крайне холодная зима, и мне не хотелось бы, чтобы ты пострадала.       Долорес напряглась, ментально проникая в сознание священника, однако, не найдя в его мыслях ни намёка на что-то крамольное, усмехнулась про себя.       «Ещё более небезопасно рядом со мной, отче».       И всё же здравый смысл взял верх — мысль о крыше над головой, как шанс не умереть с голоду, показалась Лоле разумной. Жить там было временной перспективой, но всё же она могла попробовать притвориться 15-летней сиротой. Во время мессы по воскресеньям можно будет попробовать параллельно собирать слухи — кто знает, вдруг среди мыслей прихожан мелькнёт хоть намёк на Пятого.       — Меня зовут Долорес. И я согласна, — ответила она вслух и допила кофе одним глотком.       До приюта оказалось рукой подать — святой отец довёз Долорес туда на машине менее, чем за 10 минут. Вход туда был через саму церковь святого Августина, где снаружи пахло свечами и старым деревом, а внутри было тепло и тихо. Сотни свечей мягко освещали сводчатые арки и огромный крест с изваянием Иисуса Христа над алтарём. Справа стояла статуя Мадонны с младенцем Иисусом. На скамьях дремали пара оборванных мужчин, а у алтаря стояла пожилая монахиня с чётками в руках и что-то шептала. Увидев Лолу, она покосилась, прищурив глаза, и сопроводила их со священником долгим взглядом.       Долорес, стиснув зубы, тихо проследовала за отцом Лукасом, перехватывая остатки мыслей старой монахини: «Ещё одну голодранку притащил, Господи прости…»       Опешив, Лола даже замедлила шаг.       «Вот тебе и святые люди… — хмыкнула она про себя. — А делают вид, что им нравится спасать бедных заблудших овечек…».       Через десять минут Долорес уже была в скромной келье, которую ей отвёл святой отец.       — Это будет твоей комнатой столько, сколько ты сама захочешь, Долли, — напоследок сказал священник. — Я завтра обо всём позабочусь. А теперь спи и пусть ангелы Христовы охраняют твой сон, дитя.       Тело ломило от усталости, веки закрывались сами собой, и как Лола ни старалась осмыслить всё произошедшее — сон настиг её без спроса. Последнее, что она успела подумать, прежде чем провалиться в темноту:       «Ты только не смей умирать там один. Я тебя найду. Пропашу весь этот грёбаный Техас вдоль и поперёк, но найду».