Руки к звездам

Сакура просыпается потому, что очень жарко, настолько, что тело, наверное, расплавилось и теперь готово закапать с кровати на пол воском. В глазах плывет чернота — это от недостатка энергии. Она моргает долго, упорно, но в конце концов кое-как приводит зрение в условно-хорошее состояние. Впрочем, темная фигура, бродящая по ее дому неспешно, все равно расплывается. Сакура моргает, щурится, но ей не становится лучше. От жара она едва может дышать. Распутаться из одеяла оказывается сложной задачей, но она справляется, сползает на пол, запрокидывая голову и касаясь затылком края кровати. Гладит себя по бокам, понимая, из-за чего ей было так жарко. Из-за длинной и темной одежды, в которую была завернута по самые уши. — Как ты? — без особого волнения в голосе спрашивают у нее, подходя ближе, протягивают руку. — Жарко, — бормочет Сакура и прикрывает глаза, отказываясь от предложенной помощи. На полу прохладно, ноги остужает легкий сквозняк — чего и хочется. По коже от смены температуры скользят крохотные мурашки. Сакура теребит в пальцах твердую и теплую ткань его одежды. — Совсем недавно ты замерзала, — человек плавно опускается на корточки напротив нее, прижимает ладонь к мокрому лбу. — Но. Ты можешь в таком виде, — он скользит взглядом по ее платью, — находиться снаружи в метель. Я не заметил у тебя ни обуви, ни какой-либо верхней одежды. На тебя не нападают бешеные и голодные волки. Тебя не гипнотизирует… это место. Что это за лес? Кто ты такая? — Это не просто лес, — Сакура бесстрашно улыбается в черные глаза (кто-нибудь ему говорил, что они у него волчьи?) и отводит руку. — Ему нужна сила, и он выпивает таких, как вы. Наверное… если честно, я раньше не видела тут людей. Но если вы попались мне, то можете не бояться. Я не отдам вас ему. Я за вас в ответе. У человека такое лицо, будто его только оскорбили: напрягшаяся челюсть, сузившиеся жуткие глаза; вид в общем-то опасный. И Сакура перебирает свои же слова, как бусины на нитке, думает, что могла такое сказать. Возможно, ему не по себе? Не стоило, наверное, говорить про лес столько. Людям не нравится что-то такое, что они не могут понять сразу. Таким, опасным и слишком самоуверенным, тем более. — Не просто лес, — левая сторона его лица подергивается в ухмылке. — А ты? Не просто человек? Сакура помнит, что бабушка говорила ей давным-давно. — Я помогла тебе только потому, что ты — маленькая девочка, а не прожженный вояка. Идти тебе некуда. Ничего не поделаешь. Хочешь остаться со мной? Маленькая Сакура, закутанная в лоскутное одеяло, отпоенная травяным чаем с медом, часто закивает головой. Позже бабушка советует ей не спасать тех, кто должен умереть. Сакура понимает не сразу, только вот теперь, когда смотрит в непроглядно-черные опасные глаза человека. — Я просто живу тут, — она опускает веки, смотрит на него в тонкий просвет и скользит взглядом за плечо. За окном белым бело — не понять, день еще или уже вечер? — Ты живешь тут, но этот твой лес тебя не трогает. Почему? Потому что ты тут выросла? — человек наклоняется еще ниже, почти касается ее лба своим, вкрадчиво понижает тон, от чего Сакура покрывается мурашками. Что-то подсказывает ей, что лучше закончить разговор вот сейчас. Человек знает, как спрашивать, и от этого становится не по себе. — Это совсем неважно, — Сакура беззаботно улыбается ему и щурится, как на солнце. — Вам не нужно задавать столько вопросов. А мне не нужно на них отвечать, напоминает она себе же мысленно. Пускай попробует выудить из нее что-нибудь, она умеет молчать. Видимо, человек видит упрямство в ее глазах и отступает. Сакура уверена, что отступает он ненадолго, его жрет любопытство — это читается по выражению бледного и холодного лица. Он не может — почему-то — надавить и узнать все, что так его волнует. Сакура все-таки встает с пола: ей нужно накормить нежданного гостя, поесть самой — восстановить энергию, а потом… ох, лес ведь зол. Может, сегодня наружу и ей выходить не стоит? Мешок из грубой ткани, насквозь пропитанной запахом жирной земли, полный. Сакура берет несколько сухих клубней, размачивает их в теплой воде в большой глиняной миске и поднимает температуру до пара, тающего над потолком. Человек наблюдает за ней, стоя у окна. От его взгляда немеет спина, ноги как-то теряют гибкость в коленях, а внутри все становится невыносимо неуютным. Бабушка тоже умела смотреть так, что внутри жарилось неуютное ощущение, но человек оказывается серьезнее и сильнее. Сакура даже удивляется — как кто-то может быть сильнее бабушки? А ведь он точно не такой, как она, иначе бы не задавал глупых вопросов. Но ощущения ощущениями, а руки работать не перестают. Клубни становятся мягкими, и она перекладывает их в большую миску, посыпает травами — чтобы не были безвкусными. Сушеные яблоки, порезанные на кусочки, она поливает янтарным пахучим медом. Мед остался еще от бабушки. Сама Сакура с пчелами не в ладах, и бабушкина пасека стоит заброшенной уже который год. У бабушки получалось все, а Сакура едва-едва справляется с заготовкой продуктов на зиму. Это иногда заставляет ее ощущать кислую никчемность во рту. — Вам нужно восстановить силы, — говорит она негромко, ставит еду на стол (и на всякий случай отодвигает зеленую мутную банку подальше от края). Человек смотрит на ее руки, потом переводит черный удивленный взгляд на дымящуюся в миске воду. Но все же не настолько удивлен, чтобы спросить — Сакура даже удивляется. Еду он пробует без видимого опасения, но глаз с ее рук не сводит. Сакуре неловко, и руки как будто жжет, поэтому она прячет их за спиной, сцепляя в замок. Он это замечает — он все замечает. От этого неловко вдвойне, и даже любимые сушеные яблоки не лезут в горло. — Показать тебе, как ставить силки? — человек смотрит искоса, так, будто что-то сверяет. Сакура вздрагивает, не сразу понимая, что он спрашивает, а потом отрицательно качает головой. Она умеет. Но ловить зверье вроде зайцев, лис и маленьких волчат (а тут их много) ей не кажется правильным. Лес дает достаточно, чтобы быть сытой. Бабушка так не считала, говоря, что лес должен быть им благодарен и без такой экономии. Сакура вспоминает, как бабушка пыталась научить ее снимать шкурку с небольшого пушистого зайца, и вспоминает, как потом не могла есть еще день. В голове дрожало старое воспоминание: много крови, стесанная чем-то острым кожа с худого мальчишеского лица и лоснящуюся белым кость под ней; теплый пепел, падающий с неба. — Откуда-то должен был взяться этот дом, — человек, доедая мягкий клубень, смотрит с каким-то вкрадчивым интересом. — Интересно. — На вашем месте, я бы не пыталась о чем-то думать. В прошлый раз вы додумались до того, что в метель и раненный решили уйти, — Сакуре не нравится, что он пытается разузнать о ее доме и ее лесе больше, чем хочется сказать. — Лес влияет на вас, путает мысли… Вы должны были заметить. Он смотрит на нее уже без этой вкрадчивости, и в его глазах собираются осенние ветра. Сакура буквально чувствует их прикосновения на обнаженной коже рук. За окном взрывается ревом буря. Ветра бьют в окна, теребят дверь, и Сакура снова слышит: «впусти, дай помочь, защитим, опасно». У человека реакция мгновенная. Он дергает головой в сторону окна, вглядывается в поднявшуюся за стеклом белую свирепую муть и переводит взгляд на Сакуру. — Это делаешь ты? — спрашивает он с непроницаемым лицом, и от него веет собранностью и готовностью нанести удар. — Это зимние ветра. Они считают людей опасными, — Сакура забирается на табуретку с ногами (по полу тянет морозом) и обхватывает колени руками. — Но я не впускаю их внутрь. — Я все-таки умер. Иначе эту сверхъестественную чушь никак не объяснить, — с поразительной уверенностью в своих словах говорит человек и смотрит сквозь нее как-то насмешливо. И не понять, над чем он насмехается — над ситуацией, над Сакурой или над чем-то еще? — Я бы не дала вам умереть, — она обиженно морщит нос и наклоняется вперед, балансируя на табурете. — Хотите, докажу, что вы живы? За окном воют зимние ветра, требуя дать им разобраться с нарушителем ее спокойствия, бьются в стекло. Человек кривит губы неприятно и поводит ладонью, предлагая попробовать. Сакура фыркает, поддается вперед, перегибаясь через стол и придерживаясь одной ладонью за его край (чтобы не шлепнуться с табуретки), и вжимает пальцы человеку под линию челюсти. Он будто изнутри покрывается каменным слоем, готовясь заблокировать любой удар. Под подушечками пальцев бьется ритм чужой жизни. Кожа человека горячая, сухая, и рука к ней как приклеивается — не хочется убирать. Сакура греет пальцы об напряженное чужое горло и делает вид, что так и надо. Зато ему совсем не так уютно и спокойно, как ей. Сакура не сразу понимает, что может последовать за этим тяжелым мрачным взглядом исподлобья. Но вот ветра за окном снова бьются в стекло. Она с легкостью откидывается обратно, растирает руки друг о друга и смотрит в жуткие темные глаза гостя. Пожимает плечами. — У мертвых сердца не бьются, — и улыбается ему по-доброму. Человек не отвечает ей, режет ледяным взглядом и поводит подбородком. Какой нервный, думает Сакура и снова улыбается, пряча нижнюю часть лица за ладонями. Но человек, видимо, имеет на свою подозрительность причину. В конце концов, ведь где-то там, в его мире, за пределами леса, идет война. Сакура напоминает себе об этом и искренне жалеет попавшего к ней в гости военного. Воевать — никому бы не пожелала. Впрочем, человек себя не жалеет. Он устраивается у стены, напротив окна, запрокидывает голову назад и, кажется, впадает в дрему. Это хорошо. Пока человек отдыхает, Сакуре не нужно вздрагивать от каждого шороха. Ведь как бы она не храбрилась, все равно понимает, что он опасен. Никто не знает, что творится в чужой голове — так говорила бабушка, и Сакура с ней согласна. День подходит к середине, ветра успокаиваются, и сквозь разрисованное морозными узорами стекло видно, что снега намело до колена. В лучшем случае. Сакура протирает запотевшее стекло ладонью и вглядывается в просветы между деревьями. Слова о нежелательных гостях не дают ей покоя. Я просто не открою дверь, просто не впущу, думает она и ежится, смотря, как качаются убеленные кроны старых деревьев. Человек во сне странно вздыхает, и Сакура встревоженно оборачивается на него. Лицо бледное, как вырезанное из камня, на лбу проступает морось испарины, челюсти стиснуты намертво… Она грозит пальцем лесу за окном и спешит на помощь: срывает несколько соцветий с пучка сухих цветов, висящего над потолком, растирает их между пальцами и поднимает температуру. Сакура держит соцветия в пальцах, сжатых в кулачок, подходит к человеку поближе и садится на пол напротив. По единственной комнатушке дома плывет горько-масляный запах. Морщина на бледном лбу медленно разглаживается. Сакура сидит, притянув ноги к груди и положив на колени голову, жжет в руках горькие цветы и разглядывает попавшего в ее дом человека. Что-то не дает отвести глаз, и она не сопротивляется — ведет взглядом по длинным и лохматым волосам, который человек стянул чем-то в низкий хвост, по посветлевшему бордово-фиолетовому шраму, выглядывающему в просвет рваной (резаной) одежды, по расслабленным широким плечам. Она уже одиннадцать весен не видела людей (кроме бабушки, но она — отдельный случай) и теперь восполняет потерю как может. Не сказать, что действительно страшная потеря, конечно… Сакура предпочла бы людей еще столько же не видеть и не слышать. Но сейчас сидит и смотрит, как человек, укрытый от враждебного леса, спит, привалившись к стене ее дома.