Руки к звездам

Ночь наступает стремительно, подкрадывается тенями, намекает, что пора уже зажечь светлячков, и Сакура со вздохом поднимается с пола. Человек расслабленно спит, уронив голову на грудь, больше не требуются ее травы — кошмаров нет. Она накидывает на плечи шаль и открывает дверь в ледяной внешний мир, где бушует недовольный лес. Осторожно прикрывая ее, Сакура спускается по ступенькам, ступает в снег и проваливается по середину икры. Черное небо над ее головой не просвечивает сквозь себя звезды, и Сакура зря задирает голову повыше, чтобы их разглядеть. Ей кажется, что в один момент за спасение человека весь мир вокруг решил, что она недостойна. Сакура злится на разумный лес, считая, что высасывание сил из живого — неприемлемо. К чему эта жесткость? К чему убивать человека, уже не собирающегося умирать? Если он выжил, значит, должен жить и дальше. Не ему, бессловесному лесу, отбирать у людей жизни просто так. Мало ему, что ли? Но злость не должна перекрывать голову. Чтобы изгнать из себя даже ее тень, Сакура набирает в себя воздуха так много, что вот-вот взлетит. Выдыхает медленной и белесой струей пара наружу, закрывая глаза. Злость не помогает ей ничем. Удивительно, но даже осознание этого редко помогает с ней справиться. Дыша холодным воздухом, Сакура ждет, пока все внутри осядет и развеется. Это обычно долгий процесс, но сегодня его, возможно, ускоряет человек, спящий в ее доме прямо сейчас. Это странно и не очень правильно, но она чувствует по отношению к нему яркое желание уберечь. Учитывая, что он сам по определению опасен (и для нее самой, возможно), и что она по сравнению с ним на вид — крошечная и слабая. Впрочем, даже такому сильному человеку требуется заслон, особенно от леса. Эта мысль придает сил. И снег вокруг закручивается легкой мерцающей дымкой. Тяжесть бархатного неба прибивает дымку к земле. Сакура запрокидывает голову к небу и протягивает пальцы. Холодная колючая звезда бьется в ладони, хочет обратно, напитывается силой. Стискивая ее в ладони, Сакура вдруг слышит мягкое шуршание снега за спиной. Она оборачивается инстинктивно, не отпуская звезду. Снег вьется вокруг быстрее, окутывает, закручиваемый зимними ветрами. Взгляд у человека какой-то застывший, стеклянный, сфокусировавшийся на ее сжатом кулачке. Он двигается по направлению к ней, распарывая шагами белое снежное полотно, не сводя взгляда с руки. Сакура отсчитывает три секунды и подбрасывает звезду вверх, смотря, как она врезается в нависающую над ними черную пустоту. Человек подходит, когда уже звезда встает на свое место, а раскрытая ладонь Сакуры оказывается пустой. Он настолько близко, что Сакура может различить морщинки около уголков его глаз. Ее ладонь — ничего особенного, но человек рассматривает ее, вздернув к себе за запястье, растирает большим пальцем тонкую кожу — поверх линий судьбы (так их называла бабушка). Остро и резко вглядывается в лицо. — Что это было? — Звезда, — просто пожимает плечами Сакура и мягко высвобождает ладонь. — Всего лишь звезда, — добавляет: — Вам стоит вернуться внутрь. Он щурится и вдруг замирает, смотря куда-то поверх ее головы. В черных потрясенных глазах отражается блеск. Сакуре кажется это просто потрясающе красивым. Она поводит пальцами, и белая нетерпеливо-колючая звездочка, не ставшая ждать своей очереди, ложится в ладонь. Любопытство ее подстегивает, и она посматривает на человека из-под ресниц. Каким же потрясенным он выглядит. Белый блеск, отбрасываемый холодной колючей звездой, ложится ему на лицо и делает его неживым. Но человек поводит уголком губ, оцепенение проходит, а Сакура сжимает ладонь в кулачок. — Это — звезда? — медленно спросил он, будто растягивая звуки и не решив, продолжить или оборвать. Люди, которые не могут дотянуться до звезд, бывают слишком удивлены тем, что это возможно. Сакура кивает и замечает в его глазах странный интерес. Опережая его, она замечает: — Не пытайтесь потрогать. Вам нельзя. Человек смотрит на нее (или сквозь нее?) пристально, о чем-то думает и ничего не отвечает. Полураздетый, не босой, но с расстегнутой тяжелой верхней одеждой, лежащей на плечах, гривой лохматых черных волос он наблюдает за тем, как звезда в пальцах Сакуры дрожит и бьется, задержанная надолго. Пальцы разжимаются, и звезда рвется вверх, оставляя после себя искрящий белый хвост. Человек провожает звезду взглядом, смотрит, как она замирает, вплавленная в небосклон. Все время, что Сакура отогревает холодные и колючие искры в ладонях, он молча стоит рядом, даже не ежась, рассматривает то ее (совсем уж неуютно), то звезды в ее пальцах. Она никогда не делала так при ком-то, обычно бабуля просто показывала, но всегда говорила: — Успеешь еще. Запоминай. Ловишь, в ладони сжимаешь, представляешь, как ручейки в руку текут. Понимаешь? Маленькая Сакура кивает, завороженно смотря, как в сухой и потрескавшейся от времени руке бабушки дрожит белая звезда. Поэтому, наблюдение пары темных внимательных глаз ее немного нервирует. Сакура переминается с ноги на ногу, не чувствуя равновесия, поводит плечами неуютно, но старается не показывать, что его взгляд как-то ей мешает. …и неужели он так быстро смог закрыться от леса? Уже не пытается куда-то уйти и не требует дать подержать ему звезду тоже… Маленькой Сакуре потребовалось на это несколько месяцев, и бабушка была очень этим довольна, говорила, что быстро. Но, может, обычные люди привыкали быстрее? Может, сбитые в кучу мысли и шепот извне, как шелест листьев, для них — это обычное дело? Спрашивать неудобно, хоть и очень интересно. Когда звезды перестают слетать на ладонь, Сакура расслабляется и растирает напряженную шею, крутит запястьями, разминает пальцы, чувствуя, как онемение, связанное со спадом сил, исчезает. — Для чего ты делаешь это? — человек обрушивает ее восстановившееся равновесие, подходя ближе неспешно, и останавливается в ровном круге, откуда снег смело заботливыми зимними ветрами. — Чтобы им было спокойнее спать, — пожимает плечами Сакура и разворачивается к нему вполоборота, чтобы иметь возможность в любой момент отвернуться. Человек ее нервирует. Она, привыкшая к тому, что вокруг нет ничего непредсказуемого (кроме осенних ветров, но они хозяйничают всего три месяца, и к ним быстро привыкаешь), вдруг обнаруживает, что человек рядом — это немного не так спокойно, как ожидалось. Это вообще неспокойно. Чего ждать от ветров или от леса было понятно, но только не от человека. Как люди могли находиться друг с другом? Жить поблизости, в одном помещении, всю свою жизнь? Как они не мешали друг другу? Сакура, оглядываясь на свой лес, в котором была так долго, понимает в который раз: ее прибило к месту. Или просто она забыла, как это, контактировать с кем-то говорящим и мыслящим? Забудешь тут — ни одной души на многие десятки километров вокруг. — Идите в дом. Вы можете заболеть, — вспоминая, что обычно в таких случаях говорила ей бабушка, просит Сакура. Человек невозмутимо молчит, смотря искоса и всем видом показывая, что просто так не отстанет. Она вздыхает, зачесывает назад упавшие на лицо волосы и разворачивается. К реке. Под ногами приминается легкий белый и колючий снег. Человек сзади скрипит подошвами тяжелых ботинок, не отстает и идет чуть поодаль, за плечом. Не понимая, в чем заключается его интерес, Сакура старается не обращать на него внимания. Но человек слишком громкий, слишком уж пахнет как-то по-другому, нет такого запаха в лесу, и тяжелая прибивающая к земле аура вокруг него начинает пугать. Речка встречает ее шумом и припорошенными берегами. Сакура подходит к самой воде, присаживается на корточки, опускает расслабленную ладонь в лед быстро текущей воды, пускает силу и смотрит, как от рябящей глади идет мягкий и нежный пар. Человек наблюдает за этим из-за ее спины. Сакура слышит, как он куда-то отходит, и машинально оборачивается. Черная фигура пробирается в зарослях поседевших камышей вверх по течению. — Подождите! Вы куда? — зовет она его и вскакивает. Вокруг мгновенно взметываются зимние ветра, колыша снег под ногами, но Сакура их не слушает и упрямо спешит вслед, широко шагая по оставленным глубоким следам. Лес вокруг начинает бушевать, и это подгоняет. Нельзя отдавать ему человека. Это ее. И Сакура так рвется вперед, что когда видит возникшую из снежной метели черную спину, что не успевает затормозить и врезается. Ее поддерживают, обернувшись, за плечи и советуют: — Не смотри. Но Сакура смотрит. Смотрит и видит, как снег заносит синее застывшее человеческое лицо с черными провалами глаз и перечеркнутой линией губ — засохший шрам. Человек лежит лицом к небу, смотрит вверх, и заскорузлые почти черные корни проклевываются сквозь темные пятна ран на темно-сером мундире, сплетаются над горлом, прибивая тело к белому полотну земли. Сакура не слышит рев леса — сотен голосов. Ветер рвет ей волосы, подол платья, отталкивает обратно, в руки человеку, но она все равно клонится вперед, почти оседает рядом. Сухая ледяная кожа лба — лист из старой тетрадки — Сакура ведет по нему пальцами, шепча, закрывает чужие прозрачные глаза веками и встает. Туман в голове скручивается в жгуты. Пятясь, она понимает — колени складываются. Пятка проезжается по льду… Человеческие руки дергают ее назад, вжимают во что-то твердое, накрывают теплым, закрывая лицо тканью, и Сакура странно обмякает. Тело, расслабленное и ставшее кисельным, все еще поддерживают. Все, что она может, цепляться за ткань руками и давить в себе подступающую к коленям дрожь. — Я говорил не смотреть, — сухо пеняет ей человек, будто он тут что-то решает, и разворачивается вместе с ней. — Если ты закончила со своими обрядами, то вернись в дом. — С ума сошли? — у нее дрожит голос, и это ново. — Вам нельзя даже выходить наружу, а оставаться здесь — тем более! — Тогда постой рядом, — ее плечи, укрытые тканью, крепко сжимают на секунду и отпускают. — Не смотри. Сакура не может вернуть себе позицию командующего, потому что она не знает, что делать. Мертвый человек за ее спиной, прошитый черными мощными корнями, как ткань стежками, вводит ее в затуманенное состояние. Мертвых она видела настолько давно, что совсем забыла — как в такой ситуации поступать? Человек знает, и эта забота ложится на его плечи. Он шуршит чем-то и вскоре осторожно касается ладонью ее локтя. — Стоит оттащить его дальше от реки. Нужно только перерезать корни. Возвращайся. Я справлюсь. Сакура вскидывает голову и оборачивается, смотрит за плечо и видит только небрежно раскинутые ноги, запорошенные снегом, в черных тяжелых ботинках. — Оставьте, — тихо и надломлено просит она, обнимая себя за плечи. — Через пару дней от него ничего не останется. От мертвых тут ничего не остается. И это правда. Она видела, как от растерзанной туши лося на утро не оставалось ничего, кроме горсти непонятного серого пепла на примятой и окровавленной траве. Лес впитывал в себя все, ему не требовались санитары. Переводя взгляд на человека, Сакура понимает: он в недоумении. Приходится пояснить, похрипывая — голос почему-то пропадает. Чтобы он не вздумал остаться, она цепляется за рукав его одежды и тянет за собой, обратно. Ему и так уже не хорошо — черные глаза нехорошо блестят, а скулы вычерчиваются так, будто их вывели углем на белом холсте. Лес, почувствовав слабину, тянет из него силу. — Это был ваш знакомый? — тихо спрашивает она, прокладывая рядом с его следами еще одну петлю отпечатков — маленьких босых ступней. — Это был мой враг, — железно и без намека на продолжение отрубает человек и смотрит вперед острым прищуром. Даже под его одеждой и шалью Сакура, вроде бы защищенная от ветров, чувствует вкрадчивый холодок. Дома она оставляет одежду у двери, а сама набирает воды в кувшин, срывает с ароматных пучков, висящих над потолком, нужные ей листочки, где-то почки, где-то соцветия. Легкое движение пальцев — и все это сыплется в плещущуюся в кувшине воду. Человек стоит у дверей, наклонив голову, рассматривает какие-то странные листки, которые достал из карманов. Сакура не обращает на него внимания, взмахом ладони греет в кувшине воду. Жидкий пар поднимается к потолку лениво, оставляет на лице неприятное влажное ощущение. По комнате плывет душный запах отвара. Сакура разливает прозрачную жидкость по глиняным чашкам, стараясь не взболтать желтый осадок на дне. Очень вовремя — человек начинает медленно и как-то шуршаще опускаться на пол. — Ну говорила же, — бормочет взволнованно Сакура и садится напротив, втискивая ему в пальцы чашку, — сидели бы в доме… Пейте. Это поможет. Он, прислонившийся спиной к стене дома, напоминает ей черный сгусток теней под потолком в летнюю ночь. Такой же непроницаемый и мрачный. Чашку человек опустошает двумя глотками, половину проливает трясущейся рукой на себя. Кажется, его злит даже не то, что отвар горячий, а то, что он сам сейчас — почти беспомощен. Сакура не понимает этой уязвленности. Но наливает ему еще. В этот раз выходит гораздо лучше. Человек откидывается на спину, запрокидывает голову, цедит сквозь зубы что-то непонятное, но наверняка ругательное, а потом вдруг приоткрывает глаза, всматриваясь в Сакуру. В этот момент ей хочется куда-нибудь спрятаться. Но прятаться некуда, она напротив, поэтому человек может беспрепятственно рассматривать ее лицо. — Кого-то ты мне напоминаешь, — говорит он ей, бесцеремонно цепляет подбородок, задирает голову повыше, — но никак не могу вспомнить, кого… Кто твои родственники? Если бы я еще это помнила, думает Сакура, осторожно отводя его руку в сторону. Она и правда не помнит. Ничего, кроме имен и некоторых отрывков... Папа на ее памяти бывал дома редко, даже слишком, и мама всегда плакала, когда он уходил снова неизвестно куда, собрав темный потрепанный рюкзак (от него всегда пахло чем-то едким). Когда папа громко и весело смеялся, дома становилось светло. У него были жесткие руки, одна из которых всегда была в обрезанной перчатке. Мама не была очень веселой, чаще грозно ругалась, чем улыбалась, но всегда очень хотела, чтобы Сакура выросла умной. Почему-то. — Умные девочки всегда знают, что им делать, — говорила она, когда расчесывала Сакуре волосы. Мама была невысокого роста, носила короткие светлые волосы и темно-бордовые платья, а когда возвращался папа, всегда очень вкусно пахла сиренью и выпечкой. Она очень любила готовить и злилась, когда в духовке сгорала рыба... — Папу звали Кизаши, — вспоминает имя Сакура, не собираясь перечислять все, что знала о папе ребенком. — Маму — Мебуке. Я не помню, кем они были. Может, я даже этого не знала. Мне было восемь, когда я попала сюда. Сакура почти не помнит, как и почему упала в реку, помнит только мертвых людей, помнит пепел над головой. Она и родителей вспоминает с трудом. Но, может, к лучшему? Пускай она уже и не скучает... — Киза-аши, — тянет человек, смотря на нее, не мигая, и о чем-то думает. Его губы складывается в кривую полуулыбку. Сакура поднимает брови вопросительно, надеясь, что это пояснят. Но человек только качает головой, и ухмылка по его губам расползается все шире. Он издает гортанный низкий смешок, от которого по коже бегут мурашки, и прикрывает лицо ладонью. — Знаешь, я должен тебе жизнь, — перебивает все ее вопросы человек, смотря из-под опущенных век. — Чем я могу отблагодарить тебя? — Мне ничего не нужно, — не задумываясь, отвечает Сакура (будто он чем-то может ее отблагодарить, о Боги), подбирая колени к груди и натягивая на них ткань платья. — Возвращайтесь домой живым. Тогда получится, что я лечила вас не зря. Ну… и конечно, — она фыркает, — не зря вы видели звезды. Звезды звездами, но ей виден их блеск в чужих глазах напротив. Это отличный знак. Пускай он вернется живым, ну пожалуйста, просит неизвестно у кого Сакура, я же не зря все это делаю, да?