Руки к звездам

Лес приветственно шелестит ей кронами деревьев, вьется вокруг стаями птиц и встречает волчьей стаей. Огромный волк, занимающий центр, смотрит на Сакуру единственным желтым глазом и приветственно подвывает, подставляет под ладонь голову. Сакура улыбается и усаживается на молодую зеленую траву, обнимает старого друга за шею и хихикает, когда он тыкается ей носом в шею. Горячие летние ветра обволакивают ее знакомым теплом, кружат рядом и треплют волосы. Чистое васильковое небо накрывает Сакуру с головой, когда она задирает подбородок. Голова от этого идет кругом. Не сиди она — точно бы упала. Сакура блаженно выдыхает и вдруг чувствует, что что-то опускается ей на солнечное сплетение. Кто-то вдруг обнимает ее сзади, и становится совсем уж жарко. Ее спина прижимается к чьей-то обнаженной коже, и стоит об этом задуматься всего лишь мельком, как лес вокруг распадается тысячами рыжих пряно-осенних листьев. Первый осознанный вдох она делает тяжелым и тоскливым, разлепляя слипшиеся за ночь веки, и недолго смотрит в пустоту, сквозь светлые бежевые стены комнаты. Сакура не может выскоблить из себя эту привязанность к чему-то, что уже давно потеряло над ней власть. От горечи, связавшей язык, хочется избавиться любым путем. Она выбирает растереть ладонью глаза, а потом вдруг осознает: не все было сном. Опуская взгляд, она с ужасно нежным трепетом внутри видит, как на ее солнечном сплетении устроилась жесткая и тяжелая ладонь, впечатывающая Сакуру в мерно поднимающуюся грудину Учихи Мадары. Контраст светлой кожи и грубой чужой руки, устроившейся поверх, на секунду заставляет ее задуматься. Его ладонь давит слишком сильно, поэтому приходится попытаться осторожно поддеть ее пальцами… но спящий Мадара даже в таком состоянии реагирует мгновенно — плавно сминает ее пальцы в своих, придвигается еще ближе, горячий и обнаженный. Сакура вспыхивает и машинально пытается поменять положение. И Мадара просыпается мгновенно. — Уже утро, — сонно и с легкой хрипотцой бормочет он и пытается привстать. — Еще рано, — шепотом успокаивает его, готового вгрызться в работу, Сакура и переворачивается на другой бок, чтобы оказаться лицом к лицу. — Спи, — добавляет мягко. Мадара смотрит на нее сквозь опущенные ресницы недоверчиво, еще не проснувшийся окончательно. Но вместо того, чтобы послушать ее, он — наоборот — теряет желание заснуть и приподнимается снова, чтобы дать ей больше места рядом, нависает, когда Сакура прислоняется к его груди своей. — Выглядишь, — он проходится по ней быстрым взглядом, который достает до одеяла, укрывшего бедра, и возвращается обратно, вдруг странно щурится, — отдохнувшей… Сакура пожимает голыми плечами (ей просто жарко, но ему она об этом не скажет) и легкомысленно запрокидывает голову, демонстрируя ему шею (она знает, куда он смотрит). Морщась, он осторожно касается ее горла, обводит пальцем ноющие места и прикрывает глаза. У него не меняется выражение лица, зато Сакура отчетливо ощущает запах недовольства. — Не волнуйся, — Сакура смотрит на него снизу-вверх и мимолетно улыбается, когда ловит чужой мутный темный взгляд, — помнишь, как я сломала запястье? Оно зажило за пару дней. Они тоже пройдут быстро, — чувствуя, как его ладонь скользит по плечу, Сакура нежится от такой ласки. Она знает, что Мадара не хочет, чтобы на ней оставались синяки (возможно из-за этого ей не разрешалось брать уроки борьбы у Обито, хотя это было крайне интересно), но после вчерашней ночи у нее наверняка кожа расписана не только на шее. Когда чужие пальцы гладят талию, вкрадчиво натягивают на нее край одеяла, а после и вообще укрывают до самых плеч, Сакура сдерживает улыбку и прижимается к горячему и рассеченному белой рваной полосой шрама плечу лбом. — Давай полежим еще, хорошо? — просит она, украдкой льнет ближе, поддерживая температуру. Ей больше всего хочется сейчас лежать, никуда не вставая, может, целый день. Внутри, в низу живота, саднит и погано ноет, а тело словно перемололи и слепили из того, что вышло. — Сегодня спешить некуда, — соглашается над ее головой Мадара и расслабляется под ее руками, будто готовый задремать снова. Сакура обнимает его за бок, довольно ерзая, замирает в полном удовлетворении и прикрывает глаза. Вот бы еще поспать, лениво думает она. В груди, там, под слоем костей, растекается безбрежной кляксой приятное тепло. Сакуре кажется, что сейчас с таким настроением она могла бы сдать срез по истории без особых волнений. Что такое история — ерунда какая-то… — То, что было вчера, — Мадара гладит ее затылок, спускает ладонь чуть ниже и перебирает пальцами по позвонкам, как по клавишам пианино, — все меняет. Ты появился у моей реки, вот что все меняет, все с той же ленцой думает Сакура. Но машинально в голове всплывает вчерашний вечер — летний и душный, наполненный запахом растущих в садике за домом усталых от жары цветов, с налетом рыжего заката на молочно-фиолетовом небе. Горячие и требовательно-жадные губы на ее, прислоняющие ее к стене чужие руки, под ладонями — буйство темных колючих волос, запах распаленного тела, преддождевой грозы и бумажной пыли, оседающий на влажной коже. — Ты либо уходишь, либо остаешься, — шепот в изгиб шеи, мурашки по телу, тяжесть чужой тени, нависшей над ней. — Уйдешь — больше это не поднимаем. Останешься… — по ее нижней губе, влажной и вспухшей от поцелуев, скользят подушечки мозолистых пальцев. Она не ждет, пока он договорит, а тянется к нему, принимает чужие пальцы в свою ладонь, льнет к жесткой ладони щекой и молча делает выбор, позволяя упасть на пол платью и давая твердым горячим рукам к себе прикоснуться. Выбор — это боль. Сакура осознает это, когда оказывается накрыта его телом и заполнена до краев, когда дышать получается только рвано, и когда знает, что все это можно стерпеть. Она бьется под ним, всхлипывая, мнет пальцами твердые плечи, тает, размазанная по футону, прижимается к влажной и пропахшей солью и пылью коже сама. От странного бессилия внутри все обрастает густой слабостью, а голова пустеет — в ней место занимает этот рыжий закат, затухающий за окном, пока Мадара придерживает ее бедра ладонями и целует ее жадно. Кто бы мог подумать, что он может делать ей так больно и так оглушающе приятно одновременно? Боль стойкая и ноющая, от движений только распаляющаяся внутри огненным сгустком, держится и проходит долго. Но Сакура учится — терпеть и не кричать, а только протирать ногтями слой чужой кожи. Провокационно целуя влажное от пота напряженное горло, она обводит языком выступ дернувшегося от прикосновения кадыка, чувствуя привкус соли и чего-то терпкого, сводит за спиной Мадары ноги и не чувствует ничего, кроме желания узнать, как это закончится. Это заканчивается взрывом звезд, нестерпимо жгучих и ярких. Она ловит воздух обсохшими губами, теряет зрение от наплыва мерцающих точек, дрожит, чувствуя, как горячее марево в самом низу живота сыто укладывается. Она помнит, как Мадара стирал липкие разводы с ее бедер, целовал живот, пуская по нежной коже мурашки горячим дыханием, поднимаясь выше и доходя до ключиц, а потом с победной усмешкой целовал и губы, прижимая разомлевшую и растерянную Сакуру к себе намертво. — Все честно, — слишком много вспомнившая она, наверное, краснеет. — Поясни, — с едва слышимой толикой интереса в голосе требует Мадара. Его пальцы забираются под край одеяла, медленно скользят по позвонкам ниже, находят точку между лопаток и щекочут. Она прогибается вперед, недовольно всхлипывая, прижимается грудью к груди и замирает, потому что Мадара напрягается. — Вчера сказал, что я теперь твоя, — быстро отвлекает себя от этого наблюдения Сакура и вскидывает голову, тут же морщась, когда прядь чернильных жестких волос щекочет ей переносицу. — Это забавно, но ты стал моим еще раньше, — ловя его вопросительный взгляд, она краснеет и пытается объяснить: — Когда я нашла тебя у своей речки. Поэтому теперь все честно. — По принципу: что на моей земле, то мое? — нечитаемо приподнимает брови он, но все же дергает углом губ в намеке на ухмылку. — Только я не помню, чтобы ты со мной тогда спала. Сакуре не нравится его скабрезная ухмылка и пошедший складками жуткий шрам. Шрам не сводится ни ее мазями, которые она готовит даже без сил, ни аптечными средствами. Жуткая метка, раскинувшаяся на лице и спустившаяся хвостом до плеча по светлой мраморной коже. — Я могла, — не совсем его понимая, говорит Сакура. — Я могла подсыпать тебе дурман-травы. И спать с тобой столько, сколько захочу. Язык режет осознание, что про это говорить не стоило. Вырвалось совершенно случайно и доверчиво, будто так и надо было. Она кусает себя за язык. Сквозь мутный утренний свет, пробивающийся через прорезь окна в стене, Сакура смотрит в потолок и делает вид, что этого не говорила. Зачем-зачем-зачем, растекается внутри ледяная опаска, проходится морозной корочкой по горлу — и вниз. — Не будь настолько честной, — шепчет спокойно Мадара, прикрывая глаза. — Даже с тобой? — поджимает шутливо губы Сакура, чувствуя, как опасная тема уходит скользкой дорожкой из виду. — Разве что со мной, — густой и тяжелый взгляд из-под век. Сакура опускает веки, чувствуя старую вину за жуткие мысли, навеянные отчаянием и страхом за свое хрупкое сердце и чужую, но не менее хрупкую жизнь. По щеке шершаво проходит теплая ладонь, пальцы задевают лаской скулу. — Мне хотелось с тобой, хотелось оставить тебя рядом и хотелось не дать тебе умереть — все сразу, — шепчет она, хотя Мадара и не спрашивает, может, потому, что уже все равно зашло. — Но… — Учитывая, что я с самого начала ждал подвоха, — усмехается почти добро Мадара. — Я был удивлен, что смог выбраться живым. Совершенно непонятно, чего ждать от лесной жительницы со способностью лечить раны за ночь и бегать в метель полураздетой. Возможно, самое время оскорбиться, но Сакура только улыбается в темноту, не думая открывать глаза. — Когда ты так улыбаешься, что-нибудь случается, — нижнюю губу поглаживают чужие пальцы, обводят по контуру, оттягивают уголок в сторону. Сакура фыркает и отталкивает его руку, потому что щекотно, и натягивает на себя одеяло до самых ушей, прячась под ним от пристального взгляда, который чувствует кожей. — Не делай вид, что не понимаешь, о чем я, — насмешливо говорит Мадара. — В последний раз Обито слег с отравлением. — Обито дразнил меня, — обиженно морщится она, — и называл дурочкой. — И разве это повод поить его какой-то дрянью? — ладонь Мадары скользит под одеялом по ее плечу. — Это был сонный отвар, он сам попросил его приготовить, — Сакура приоткрывает один глаз и пожимает плечами, надеясь согнать слишком наглую конечность и сбить с ее хозяина эту ухмылку. — А кто же пьет сонный отвар и заедает сладким? По лицу Мадары видно: он знает, что про эту крохотную деталь Сакура в разговоре с Обито умолчала. Впрочем, он ничего не говорит ей, хотя и может. Все-таки не каждый день травят его ученика. Но также она и знает, что Мадаре не нравится, что она общается с мужчинами (с Обито и местным врачом Рю), а не с девушками своего возраста. Но Обито примерно ее ровесник, а Рю — под сорок и у него двое детей и жена. И разве это плохо? Сакура никак не может объяснить Мадаре, что общаться с девушками она не может. Они смотрят на нее косо, сладко улыбаются в лицо, но за спиной шепчутся о таком… ну, примерно о том, что произошло ночью. Вспоминая, она чувствует, как кончики ушей краснеют. Если раньше можно было откреститься непониманием, то теперь… Но она понимает, правда, не так много. В человеческих взаимоотношениях — уж точно. Мадара ее этому не может научить, потому что он сам — оторванный лист. Сакура изредка слышит, что о нем говорят. Для чужих он — воплощение могильного льда и жесткого равнодушия. К нему можно применить только одно слово: опасность. Сакура видит одну из его фотографий (как-то раз, в газете) и не сразу узнает человека, смотрящего в прицел фотокамеры. Глава военной полиции и глава своей семьи. У всех он считается эталоном — порядка, успешности, высокомерия, традиций… каждому свое. Сакура же помнит его умирающим, и в тот холодный зимний момент для нее он — эталон тяжести (и, немного, выбора). Мадара над возведением его в какую-то степень потешается, кривя губы. Шрам на его лице в этот момент угрожающе идет складками. Сакуре не страшно — шрамов она не боится. Если есть шрам, значит, где-то судьба дала шанс. У нее шрамов нет, ни одного. Она не видит старой отметины на колене и не видит старой рассеченной белой нитки на запястье. Шрамы с нее исчезли, и единственными линиями на теле остаются линии на ладонях. Мадара же, наоборот, ими покрыт. Сакура знает историю только одного, в который превратила однажды жуткую рану одной зимней ночью. — Говорят, что шрамы — линии судьбы, — как-то раз задумчиво говорит ему Сакура, рассматривая ожог на его боку. — Получается, что ты ее любимец. Мадара смотрит на нее скептически и качает головой: — Кто из нас еще ее любимец. С этим сложно спорить. Сакура до сих пор в холодном поту пытается осознать, насколько им повезло. Обоим. Ему — вернуться, ей — дождаться. После тяжелого путешествия от того осеннего поля и до огромного шумного города ей уже не хотелось ничего — только забиться в угол, подальше от людей, и заснуть. Но Мадара не дает ей такой возможности. В больнице, огромном здании, наполненном чужими страданиями, едким дурным запахом и белыми мелькающими спинами, он вдруг становится другим человеком. Становится жестче, говорит требовательно и резко, говорит с подвернувшимся под руку врачом коротко, коротким жестом ладони отмахивается от неловкого вопроса о каких-то документах, требует, приказывает, смотрит как льдом жжет… Завернутая в его одежду, вцепившаяся ему в шею Сакура чувствует, что от него веет мрачной властностью, сама дрожит — чего уж говорить о враче, на нем лица нет. Результат сразу — она оказывается в смотровой, где ее долго расспрашивают о жалобах, о длительности болезни, о питании, о лечении, и с каждым ее ответом у светловолосой женщины-врача глаза все больше и больше. В конце осмотра ей предлагают полежать пару недель. Сакура только открывает рот, чтобы сказать: «нет», как Мадара соглашается раньше. — Я буду приезжать, — говорит он спокойно и держит ее за плечо, а женщина-врач как-то смущенно отворачивается. — Заберу тебя, как только тебя вылечат. Обещаю. Она, разбитая и напуганная, смотрит ему в спину, сидя на кровати, прижимает колени к груди и не знает, почему так нещадно и отчаянно колет под ребрами. Мадара исчезает, оставляя ее в одноместной маленькой палате, светлой и пропахшей чем-то едва уловимым, но едким. Кровать узкая, но мягче, чем в ее домике. Сакура медленно сворачивается на ней в клубок, лицом к стене, и уговаривает себя: он меня тут не бросил. Врачи осматривают ее снова, берут кровь, рентгеновский снимок (холодно и неловко стоять в кабинке, чувствуя, как по коже ползут мурашки), прописывают таблетки и прогулки на воздухе, уколы и какую-то там диету… Сакура теряет ко всему этому интерес, тускнея и становясь почти прозрачной. В голове мутно, как предгрозовое состояние, густеет масса мыслей — вот-вот вырвется наружу. Пару ночей она проводит в слезах и с открытыми глазами. За окнами ее палаты бушуют осенние ветра, скребутся жалобно в окна, меняя свою колючесть на что-то другое и пытаясь вернуть обратно. Внутри нее живет не выкорчеванный лес, прорастает черными жгутами, тянет обратно, и она почти готова открыть окно и шагнуть. Дверь не отворяется со скрипом, впуская в комнату желтоглазую тень, в ногах спит только ворочающийся холод. Сакура ловит себя на том, что под ладонью мерещится теплая голова ее волчонка. Как только ладонь дергается, чтобы погладить, ощущение исчезает. Мадара навещает ее через несколько дней, и она просит ее забрать, едва не плача. У него под глазами разливается утомленная синева, белки глаз залиты красным, он выглядит едва живым (это замечает даже ее лечащий врач), но он все так же стойко говорит ей: «нет». — Запущенный бронхит, низкий гемоглобин, истощение организма, — жестко перечисляет он, прибивая ее суровым взглядом к матрасу, — это и по отдельности опасно, — когда Сакура прижимается к его плечу лбом, Мадара вздыхает глубоко и тяжело, предлагает скептично: — Я могу побыть с тобой, пока ты не заснешь. Уже вечер, причем поздний, в палате горит белым светом небольшая лампа-ночник на крохотной тумбочке около кровати. В этой комнате, заполненной едким запахом больницы и лекарств, Сакура только и может, что тихо согласиться, и прижаться к нему плотнее, будто холод уже начинает подступать к ногам. За спиной смыкаются тяжелые и горячие руки. Это кажется секундой счастья. Мадара укрывает ее одеялом, садится на край кровати и, кажется, дремлет вместе с ней. Она смотрит на него, устало-раздраженного, но с расправленными плечами и невозмутимым каменным лицом, осторожно гладит по руке и пытается нащупать в себе хоть кроху силы, чтобы ей поделиться. Но силы нет. И от этого сводит скулы. Чтобы случайно не расплакаться, Сакура закрывает глаза и приказывает себе: прекращай. Она так и не плачет, сдерживается, и постепенно проваливается в темноту сна. Утром Мадары нет, но лица у врачей потрясенные. Следующим вечером он приезжает снова, а уезжает то ли ранним утром, то ли поздней ночью, когда Сакура засыпает. Ей не сложно засыпать, когда рядом он. Чужое присутствие приносит внутрь покой, и черные корни, пронизавшие ткани, медленно отступают. Врачи качают головами, но не пытаются запретить. Никто не говорит «нельзя» Мадаре Учихе. Только «да, господин». Сакура, когда это понимает, долго не может отделаться от странного неприятного чувства — все благожелательны к ней только из-за того, что ее привел сюда он, а не кто-то другой. Другие пациенты, с которыми она практически не контактирует (еду ей заносят в палату, а в жиденьком садике, разбитом при больнице, Сакура держится поближе к деревьям и подальше от больных), посматривают косо. Она не сразу догадывается, что дело опять же — в Мадаре. Его фигуру, продвигающуюся по вечернему светлому коридору массивной и холодной тенью, сложно не заметить. Особенно, если эта фигура появляется каждый вечер. Мадара часто ей что-то привозит — теплые платья и удобные мягкие штаны, в которых советует спать, светлые ботинки на тонких шнурках, с каменным лицом вручает белье (в первую же встречу), иногда — книги. Сакура чувствует себя неловко из-за этого, она была бы рада, приезжай он просто так, без всего. А ведь он и приезжает — усталый, вымотанный, но все равно каждый вечер садится на ее кровать. Однажды просто задремывает, склонив голову на грудь. Сакура рассматривает его стянутые в низкий лохматый хвост тонким шнурком волосы, мимолетом касается, пряча улыбку и трепет. Заботливо укрывая его плечи одеялом, она рассматривает его четкий и словно вырезанный из камня профиль. Когда в палату заглядывает медсестра с таблетками, ее глаза надо видеть. Сакура прикладывает палец к губам. Но Мадара все равно мгновенно открывает глаза, недоуменно поводит широкими расслабленными плечами и смотрит на рассмеявшуюся и закрывающую рот ладонями Сакуру хмуро. Но — уже не так устало. Зная, что он приедет вечером, бороться с тоской по лесу и волчонку, по собственной силе и ярким звездам чуть легче. Но Сакура все равно пытается создать в пальцах светлячка. Хоть одного. Не получается ни разу, и она, уткнувшись в подушку, не плачет, а чуть ли не воет, пропитывая ткань горячей солью. Крошево собственных надежд жжет под ключицами, растекается по щекам водой, дрожит и все хочет сложиться — стоит только сложить ладони лодочкой. Сакура рассыпается в мелкую тусклую звездную пыль каждый раз, когда сквозь просветы между пальцами все еще сочится только темнота. Погружаясь в нее с головой, она смотрит в звездное небо с подоконника, вжимаясь ладонями в прозрачное стекло. Звезды молчаливо дрожат и мерцают, смотря на нее сверху. Мадара уходит, не зная, что она не спит. Спустя месяц ее наконец-то забирают, и Сакура впервые чувствует яркий подъем — желание одарить счастьем всех, кто встречается на пути. Так хочет, что приоткрытые окна в кабинете ее лечащего врача, где она выслушивает последние рекомендации (а еще их выслушивает Мадара, вот что опасно), выбивает мощный порыв ветра. Он врывается в помещение с ворохом последних багровых листьев, швыряя их ей под ноги, путая в волосах, вьется вокруг Сакуры как ласковый невидимый зверь. Врач и медсестра собирают по кабинету разлетевшиеся бумажные листы. Мадара смотрит на Сакуру уничижительно, сверкая черными жуткими глазами. Она в свою очередь смотрит смущенно, прячет красноту щек за яркими распущенными волосами и украдкой гладит упругую волну воздуха, мазнувшую у бедра, дрожащими кончиками пальцев. Не все исчезло, не все, поет внутри, ты еще это чувствуешь! — Счет оплачен, полагаю, на этом все, — Мадара, сверкнув на нее глазами, обращается к женщине-врачу. Она, отрывая взгляд от толстой папки, в которую складывает бумаги, кивает. — Да, господин Учиха. Сакура вскидывает голову, чтобы взглянуть ему в лицо, встречается взглядом и понимает, что все вокруг мутнеет. Губы — нижняя подрагивает — сводит улыбкой. Мадара гладит ее между лопаток отлаженным скользящим жестом и приподнимает ладонь обратно. — Пора домой, — невозмутимо говорит он ей, и Сакура едва не срывается в счастливый крик. Прежде чем оказаться у него дома, Сакура узнает две вещи: Мадара живет один и она будет жить с ним. Пока Мадара выворачивает руль, ведя машину сквозь не слишком плотный поток, она думает о том, что сможет в любой момент прийти и посмотреть на него. И это прекрасно. Впрочем, чем дольше они едут, тем больше внутри растет сомнение. Смотря в окно, Сакура с неприязнью понимает, что в городе много людей, машин, домов, но почти нет деревьев. От этого в животе оседает неприятное ощущение, о котором она, естественно, не говорит. Воздух ей кажется тяжелым, небо не таким уж и голубым, а редкие облетевшие деревья кажутся страшными скелетами. Она сползает по сидению и подвергается очередному острому приступу тоски по лесу. Его дом находится за чертой города, о чем Сакура узнает и сразу же вспыхивает от восторга. Значит, хоть там будут деревья? Мадара замечает реакцию и интересуется, в чем дело. Объясняя, почему так важно иметь связь с природой, Сакура постепенно теряет уверенность в своих словах (как только вспоминает, откуда сбежала) и вскоре вовсе замолкает, переводя взгляд на мелькающие снаружи дома (с каждой минутой они все ниже и ниже). О том, что вокруг его дома находится еще, как минимум, полсотни, и все — его однофамильцев-соклановцев, Сакура узнает уже в процессе. Мадара усмехается, когда понимает, что она отстает от него не потому, что не может быстро идти, а потому, что пытается держаться у него за плечом. Люди — его же соклановцы — стараются на него не смотреть и прячут взгляды, утыкаясь ими в землю. Если стоять за его плечом, то, может, никто ее и не заметит? — Не боишься волков, но боишься людей, — вопросительно утверждает Мадара и поворачивается к ней, ожидая, пока их плечи поравняются. Раскрытая и смущенная Сакура делает вид, что ничего не понимает. Но все же прятаться перестает. Совершенно случайно замечает скользнувшую по чужим губам тонкую улыбку. Вспыхнувшее крохотным огоньком тепло отзывается снаружи всплеском ветра. Мадара смотрит косо, но без осуждения. Дорожка, ведущая к строго выглядящему традиционному дому, кончается. Он пропускает ее вперед жестом, чуть разворачивается и усмехается, когда Сакура вдыхает поглубже, чтобы успокоиться. — Это теперь твой дом тоже, — благодушно говорит он и вежливо приподнимает уголки губ. — Хочешь посмотреть на сад? Волшебное слово «сад» работает, как и надо, и Сакура воодушевленно кивает. Это совсем не то, совсем не лес. Тут нет высоких и кряжистых деревьев, тянущихся вверх, в пасмурное небо. Тут нет листвы под ногами, а вместо нее — каменная дорожка, впереди — причудливо изогнутый дугой деревянный мостик над небольшим прозрачно-голубым с проглядывающими сквозь толщу воды и поблескивающими на свету камнями прудом. Темные мхи, облюбовавшие круглые камни, покачивающие голыми ветвями ивы, редкие хвойные деревья… Сакура опускается на корточки у берега, мочит кончики пальцев в холодной воде, пытается вспомнить, как получалось вливать силу в бегущий бурный поток. Это на уровне инстинкта, что-то уже вросшее в нее, не стертое даже осознанием, что силы давно нет. Вода мерно идет рябью от легкого ветра, но не ластится, не пытается скользнуть потоком к ногам. Сакура смотрит сквозь голубую воду, на дно, невидяще и медленно выпрямляется, сталкивается взглядом с Мадарой. — Большинство и не знает, что возможно увидеть звезду вблизи, — говорит он и проницательно щурит глаза, то ли угадывая, то ли зная, что сейчас в ней бьется. Лучше не знать, думает Сакура и пытается промолчать, не выдать это вслух, лучше уж так, чем знать и чем это терять. Звезды-звезды-звезды… У Мадары остался их блеск, а у нее не осталось ничего, только вид с земли на густое черное ночное небо с проклевывающимися белыми крапинками. Может, стоит довольствоваться этим, может… Нельзя быть такой жадной, с дрожью на губах думает Сакура, нельзя иметь сразу все. — Я представлю тебя паре, — поврежденная щека Мадары недовольно дергается, — важных людей. Это обязательно. Несмотря на то, что это обязательно, Сакура ловит в его голосе хорошо сдерживаемое ледяное раздражение. Что же с этим не так? — Тебе это не нравится, — задумчиво говорит она и опускает взгляд на серые каменные плиты. Мадара не отвечает ей, и когда она осторожно посматривает наверх, то замечает, что он неприязненно поджимает тонкие губы. Это почти неуловимый жест, и Сакура могла бы не придать ему значения, только от его фигуры тянет дымом, холодом и пробирающей мрачностью. Ползущее по спине и забирающееся на плечи ощущение опаски Сакура сгоняет усилием воли. Колючий поток осенних ветров мгновенно закручивается вокруг нее коконом. Они молчат, но цепляются за руки, кружат и намекают: отойди подальше. — Это необходимо, — кратко отвечает спустя паузу Мадара. — Тебе не придется говорить. Ей и правда не приходится (и, к слову, не очень хочется). В большом полупустом (если не считать стола и стеллажей с какими-то книгами и папками) и мрачном кабинете Мадары Сакура чувствует себя скованно. Присутствующие кроме нее и хозяина кабинета люди рассматривают ее цепко, будто с чем-то сравнивают. Все — пожилые, один из них и вовсе старик с выбелевшими буйными волосами и мутным полуслепым взглядом (его взгляд — самый цепкий). В тяжелом воздухе плывет запах недоверия. Она стоит рядом с Мадарой, и когда первый из этих важных людей заходит, он сам делает шаг вперед, оставляя ее за своим плечом. За ним гораздо спокойнее, но горячая и непредвиденная робость жмется к ладоням, и Сакура не может собраться. — Что же, — у самого старого мужчины оказывается потрескивающий и сухой голос, — Мадара-сан, мы вас услышали. Не дочь ли вы Кизаши Харуно, девушка? — Вы знали моего папу? — Сакура вскидывает на морщинистое и безмятежное лицо взгляд. Мадара смотрит на нее через плечо косо и предупреждающе. — Был знаком, — старик смотрит на нее мутно и подслеповато, но почему-то очень понимающе, и усмехается совсем как Мадара. — Дочка только у него, я слышал, утонула. — А вы не слышали, что случилось с мамой? — Сакура подается вперед, почти равняясь с Мадарой, болезненно прикусывает губу. От занывшей под ребрами надежды хочется поскорее услышать ответ. — Боюсь, что нет. Но, если повезло вам, возможно, повезло и вашей матери, — с тонкой, тщательно отвешенной ноткой сочувствия отвечает он, и внутри Сакуры все мгновенно тухнет. — Заходите как-нибудь на чашечку чая. Видимо, его голос решающий, потому что остальные переглядываются, одаривают ее непонятными взглядами и кивают, посматривая на Мадару. Один из них, стоящий рядом со стариком, смотрит особенно морозно — и на нее. И, когда все остальные степенно удаляются, именно он остается. — Ну и зачем она тебе? У него статная осанка, чем-то напоминающая осанку Мадары, жесткая линия подбородка, неприятный липкий взгляд тусклых черных глаз; проседь на висках и морщины на лбу. От его сухощавой высокой фигуры по полу расползается ледяное пятно. От его тона спина покрывается неприятными мурашками. — Чтобы наследник розовоголовый был? — он кривит тонкие пергаментные губы и всматривается в нее, будто решает: напасть или нет. — За себя решу сам, — холодно отвечает ему Мадара и загораживает ему плечом вид на Сакуру (это работает и в обратную сторону). Наверное, это звучит очень невежливо, потому что Таджима-сан, которого Сакура даже не видит, охлаждает атмосферу в комнате до зимнего морозца. По коже скрежещет чужое недовольство. Но никто из них не продолжает. Звонко шуршит открывающаяся дверь, звонко же и закрывается. — Кто это был? — ежась, спрашивает Сакура. Развернувшийся к ней Мадара приподнимает брови и переспрашивает. — Все говорят, что мы похожи, — после повторного вопроса замечает он, смотря на нее задумчиво. — Этот мой отец. Не похоже, что вы с ним ладите, думает с опаской Сакура. Разве это нормально, когда отец и сын разговаривают вот так? Она, конечно, плохо разбирается в том, кто и как должен вести себя в семье, но что-то ей подсказывает: так быть не должно. Они и правда не ладят. Сакура, которая спешит к Мадаре, совершенно случайно подслушивает один из их разговоров (а на ее памяти Таджима-сан заходит к нему часто). В сумрачном коридоре, где витает запах старого дерева, полироли и легкого пыльного запустения, она, замирая, с удивлением понимает, что обсуждение касается ее. — Куда тебе эта девочка? На нос? Дети будут хилыми, — в тоне Таджимы неприятная интонация, и о Сакуре он говорит, как о какой-то племенной корове. — Взял бы Сенджу, не зря у нас с ними мир, — в голосе прорезается старая злоба: — Да, кобылы, но живучие. — Хочешь кобылу — возьми себе кобылу, — отвечает ему в том же тоне Мадара, холодно и жестко. — Ко мне с этим и подходить не думай. Сакура щурится, пытаясь хоть натолкнуться на идею, что могло развести отца и сына в разные стороны. Но в голове кроме всколыхнувшейся там опаски нет ничего. В этот вечер она засыпает с трудом, хотя ее новая комната заполнена уютом и горшками с растениями (когда она видит это впервые — едва сдерживается от того, чтобы обнять Мадару). Она делает вид, что не слышала этого разговора, но Мадара не дает ей обмануться и остаться нераскрытой. — Если ты будешь рядом со мной — а ты будешь — он не останется в стороне, — говорит он ей, смотря из-под набухших усталых век. — Я не хочу, чтобы ты с ним говорила. Таджима умеет выворачивать и слова, и людей, и ситуацию так, что всегда оказывается прав. Сакура хочет спросить: почему? Почему они, двое родных людей, ведут себя друг с другом вот так? Что должно было случиться, чтобы все оказалось так? Но она не может даже открыть рот, только смотрит в чужие опасные и темные глаза, где крошево усталости и раздражения впаялось в радужку, и покорно кивает. — Хорошо, — роняет Мадара и опускает взгляд в документы, показывая, что разговор закончен. Не описать, как ей хочется сейчас остаться и сесть рядом. Сакура только поводит плечами и разворачивается к двери. В этот же день она, чувствуя робость, лезет в местный аналог той городской больницы (клановый госпиталь) и спрашивает, где здесь можно набрать трав. Врач, хромой пожилой мужчина, смотрит на нее долго и внимательно. Уточняет недоуменным и сухим голосом: — Для чего вам травы, госпожа? — Я не госпожа, — Сакура вздыхает и в который раз поправляет — все почему-то называют ее так, а не по имени. — Меня зовут… — Знаю я, как вас зовут, — хмуро останавливает ее мужчина и повторяет вопрос с сомнительной вежливостью: — Так для чего травы? — …Сакура, — упрямо заканчивает она. — Не надо говорить «госпожа», пожалуйста. Мадара-сама, — зная, что к главе обращаются либо так, либо «господин», она старается поддерживать иллюзию отстраненности, — очень устает, и я хочу сделать укрепляющий отвар, — и добавляет недовольно: — Сам же он этим не озаботится. У мужчины приподнимаются брови. Он смотрит на нее пристально, коротко усмехается и качает головой: — И какие же травы вам нужны? Сакура помнит состав назубок и бодро надиктовывает, смотря на врача честными и прозрачными глазами (научилась у одной медсестры в больнице). Врач, удостоверившись, что этим никого нельзя отравить, почесывает бровь и вполне спокойно предлагает ей свою помощь. Сакура, у которой больше нет способности греть воду мановением руки (до скрипа зубов обидно), соглашается и улыбается так, что у врача начинает дергаться глаз. Впрочем, за время приготовления отвара у нее получается убедить его не называть ее госпожой, выведать имя и даже напроситься в поход за травами. — Это нужно у господина Мадары отпрашиваться, — вполне благосклонно подсказывает ей Рю-сан и наливает в кувшин горячий отвар, густо пахнущий травами. — Да и только в следующем году. Эти-то мы уже собрали, а вон те уже давно отцвели. Ей не нужно объяснять, какие травы когда цветут, Сакура знает это назубок. Но перспектива отпрашиваться у «господина Мадары» ей не очень нравится. Он, может быть, найдет сотню причин, почему нельзя. Почему-то Мадара считает, что за ней нужен именно его присмотр. Разубедить пока не удается. К следующему утру настоявшийся отвар готов. На протянутую чашку Мадара смотрит с ироничным подозрением, но все же пробует. — У Рю-сана травы взяла? — тонко и вскользь интересуется он, качая в пальцах маленькую белую фарфоровую чашку. Она кивает и с интересом заглядывает ему в лицо, ища реакцию. Мадара ведет бровью, отставляет пустую чашку и дергает углом губ, смотря в упор. — Спасибо, — от его густого низкого голоса по щекам ползет удушливый и горячий румянец. Обнаруживая это, Сакура с искренним удивлением касается щек ладонями. Под наблюдающим за ней темным хищным прищуром она недовольно поджимает губы и обмахивается рукой. Она мямлит, что очень жарко, а вообще — ей пора, и сбегает, чувствуя, как его взгляд протирает ей затылок. Это становится первым звоночком. Долго прятаться не получается. На следующий же день он ловит ее рано утром, когда Сакура уже собирается сбежать под крыло Рю-сана. В кабинете Мадары сквозь окна пробивается сиренево-серый рассвет, бледные лучи веером лежат на полу, на его волосах и, наверное, спине, на ее собственных руках. Сакура машинально присаживается на пол, скрещивая ноги, вчитывается в протянутую ей бумагу и удивленно посматривает вверх, на Мадару. — Обучение — важная часть социализации, — обрубает заранее все недовольство он и складывает руки на груди. — Если хоть по одной дисциплине будет неудовлетворительно, получишь углубленный курс по всем. — Но… зачем мне икебана? — спрашивает она шепотом, будто страшная дисциплина обретет материальное воплощение и ворвется в кабинет главы клана. — Когда я был мелким, то протестовал против химии, — с интересом замечает он и складывает руки на груди. — Хотя, искусство икебаны мне не преподавали, — как-то ехидно морщит лоб он. — Попробуй, вдруг тебе понравится. — А игра на музыкальных инструментах? — Сакура проводит по четкой линии чужого почерка пальцем. — Этому учат всех девушек. Сакура вздыхает и осторожно складывает бумагу надвое и снова надвое. — Тебя будут обучать мои соклановцы. Прошу, обойдись без ветров в комнате, — действительно просит Мадара. — Хорошо, — обещает ему Сакура и улыбается, вспоминая случай в больнице. Внутри нее дрожит неловкая и нелепая эмоция, отдающая полынными нотками. Смотреть на его дрогнувшие губы становится невыносимо, и она сбегает в коридор, чтобы спрятаться потом в своей комнате. Дисциплины ей поддаются. Все, кроме истории и, как ни странно, географии. И если география еще как-то, то история… Сакура бьется об свои записи, как рыба об лед, то есть, абсолютно бесперспективно и представляет себе углубленный курс. Ее учителя относятся к ней со снисхождением и легким любопытством. Она в ответ пытается впитать как можно больше. Но есть то, что не поддается никак. Сакура в отчаянии вспоминает бабушку, когда прячется от учителя истории и среза по пройденному материалу на другом конце селения, в густой и мрачной кленовой роще. На улице мерзкая серая погода, когда дождя нет, но кажется, что он вот-вот хлынет из нависших над землей туч. В лесу это было красиво. Тут, даже если прятаться среди деревьев, уныло. Она забирается поглубже, босая и без теплой накидки (Мадару, который относится к ее здоровью чутко, это бы взбесило). В одной руке у нее тетрадь по истории, в другой яблоко. Надеясь провести хотя бы час без занудного и высокого голоса Наны-сан, она устраивается на сухом стволе кривого, растущего едва не параллельно земле дерева. Впрочем, там ее быстро находят. — Ну и зачем вы сбежали? — появившийся из неоткуда незнакомый Учиха смотрит на нее сердито. — Вы хоть представляете, что сейчас в главном доме происходит? Сакура, которая учится прятаться не хуже, чем решать примеры с трехзначными числами в уме на скорость, разочарованно стонет и закрывает лицо тетрадью по истории. Нашедший ее Учиха примерно ее возраста, среднего роста, зато широкоплечий и хмурый, с ежиком темных волос и закрытым повязкой правым глазом. — Мадара-сама собирался что-то с вами обсудить, — говорит он и протягивает ей руку, чтобы помочь спрыгнуть со ствола. — Но Нана-сан настучала, что вы сбежали… Вот так Сакура и знакомится с Учихой Обито. Он оказывается нормальным и совсем не любопытным человеком, с сочувствием посматривает на измятую тетрадь по истории и предлагает помощь. — Я ее тоже ненавидел. Тем более, что Нана-сан, эта старая жаба, все время придиралась к моему почерку, — позже, после того, как Сакура получает очень неприятный разговор с Мадарой, говорит Обито. Она активно кивает, вспоминая, как Нана-сан — сухощавая и въедливая дама — ругала ее за неряшливость в записях. — А как она говорит: «Харуно-сан, это вам не биология»… — вспоминает Сакура и передергивает плечами. Обито фыркает и похлопывает ее по плечу, впрочем, мгновенно делает вид, что этого не было. — Смотри, не обязательно зубрить — «каком-то лохматом году такие-то лохматые полководцы собрались и отметили перемирие в каком-то лохматом городе», — объясняет он ей спустя день, когда Сакура под вечер сбегает снова в кленовую рощу, чтобы позаниматься уже дополнительно. — Придумай что-нибудь смешное, чтобы это… м-м-м, ассоциировалось, — прищелкивает пальцами и тут же расплывается в ухмылке, — с событием. С датами, конечно, все мутно… Сакура кивает, пробует — на банальном примере с полководцами — и, когда получает результат, со смехом благодарит мгновенно надувшегося от гордости Обито. Мадара смотрит на это сквозь пальцы, но чаще всего с неприязнью. Ему совершенно не нравится, что Сакура берет дополнительные занятия у кого-то, кроме Наны-сан. О чем он сообщает ей кратко и сухо. Наверное, тогда Сакура впервые видит на его лице что-то похожее на недовольство — ей. От этого горло сводит, но она упрямо вздергивает подбородок и сообщает, что с Обито у нее получается лучше. — Естественно, — едко цедит Мадара, вставая из-за стола и обходя его. — Только большая часть ваших уроков — это дурацкая болтовня. От обиды у Сакуры сводит скулы. Она щурится жестко и смотрит в упор, беря пример, чувствует, как по щекам распространяется краснота. — Тебе не нравится, что мы дружим? Почему? — спрашивает она и прикусывает подрагивающую нижнюю губу. — Обито мой ученик. И безрассудства в нем больше, чем ответственности или преподавательского таланта, — Мадара жжет ее тяжелым взглядом. — Я не хочу узнать о том, что это заразно. — Ты и не узнаешь, — с неизвестно откуда взявшейся злостью сообщает Сакура и резко разворачивается на пятках. Уже в своей комнате она с недоумением вспоминает этот разговор, сама не понимает, откуда в ней взялась эта злость и откуда у Мадары эта нетерпимость к собственному ученику и к их общению. Вскоре оказывается, что Обито ее избегает. Сакура обнаруживает в себе непоколебимое упрямство и долго выслеживает его, чтобы в конце концов поймать после занятий с Мадарой. — Глава не очень доволен, что мы общаемся, — неохотно объясняет Обито. Сакура приходит в себя только когда обнаруживает, что всколыхнувшийся вокруг нее ветер перерастает в маленький ураган, а у ее друга огромные глаза. Пасмурный вечер загоняет людей по домам, поэтому на улице никого нет, и никто не видит, как мощные упругие порывы закручивают вокруг нее пыль. Ей бы обрадоваться — не все в ней погасло. Но вместо этого от обиды на языке вяжет горечь. — Надо начать высыпаться, — с уверенностью заявляет Обито, протирая глаза руками. — Сакура-чан, ты белая. Она проводит рукой по лицу и пожимает плечами. — Глава против, говоришь? — переспрашивает она и хмурится в пустоту. Сакура старается не попадаться Мадаре на глаза. Исчезает, стоит только ему показаться на горизонте, прячется в своей комнате и упрямо зубрит историю, чтобы не было повода вызвать ее на еще один неприятный разговор. Не зная, зачем это делает, она не чувствует, что поступает правильно. Но что-то, поселившееся внутри и непримиримо бьющееся об ребра, не дает ей остановиться. Кому от ее пряток хуже — тот еще вопрос. Все решает случай, тогда, когда Сакура совсем не ждет. Под ее пальцами мягко проминаются клавиши, сбиваясь на одном и том же месте — соль-диез никак не хочет попадаться под подушечку среднего пальца, вместо этого попадается ля. Юмэ-сэнсей, которая обучает ее игре на пианино, качает головой, поджимает тонкие красные губы, щурит узкие и подведенные черным глаза — всем видом демонстрирует неудовлетворение. Сакура начинает заново, левой рукой зажимает соль и соль через октаву, а правой промахивается — снова и снова. За этим занятием она и не замечает, как дверь сзади с тихим шуршанием отъезжает в сторону, а строгий взгляд пожилой Юмэ-сан становится по-девчачьи растерянным. Сакура понимает, кто вошел, только когда Юмэ-сан, побелев даже сквозь слой пудры на лице, встает, кланяется и буквально растворяется за дверьми. Отославший ее движением подбородка Таджима Учиха медленно прикрывает дверь, обходит пианино неспешно, будто впервые видит, в конце концов остается напротив. От его сухощавой и властной фигуры по комнате словно разливается полынный запах. Сакура смотрит на него безмятежно из-под ресниц и помнит, что ветра защищают ее даже вне леса. — Слышал, у тебя бывает много учителей, — у Таджимы сухая каменная улыбка с прожилью какой-то едкой снисходительности. — Мадара не может это скрыть. Дочь научного светила — и не знает, что такое тригонометрия? — Слышала, что вам нравятся животные, — крайне вежливо наклоняет голову она и добавляет, не оставаясь в долгу: — Кобылы и коровы. У Таджимы Учихи по лицу идет рябь, будто кто-то кинул камушек в воду — и пошли круги. Его спокойствие оказывается не таким уж непоколебимым. — Ты не будешь хамить мне, девочка, — он смотрит на нее вспыхнувшими от злости черными и уже совсем не тусклыми глазами, — ты послушаешь, что я тебе скажу, и сделаешь правильный выбор. Мне нет дела, откуда ты появилась спустя столько лет и как спаслась. Мне нет дела, до того, чем тебе обязан мой сын. Считай, он с тобой расплатился. Почти месяц в городском госпитале, думаешь, это дешево? — по его лицу расползается ядовитая ухмылка, и он вдруг добавляет с какой-то брезгливостью: — Если бы ты была красивой или умной, я бы понял. Но в тебе нет ничего. Однажды он придет в себя и поймет, что тебя стоило оставить там, откуда забрал. Ты ведь его любишь? О, это видно, девочка, видно. Но он может дать тебе только помощь, защиту, жалость… ты же не думаешь, что он смешает свое имя с грязью? Неужели в тебе нет гордости? Это больно — получать такое прямо в лицо и в грудную клетку. Сакура цепляется за «ты ведь его любишь?» и ощущает, как на языке начинает горчить. Его слова жгучие, колют, режут, бьют наотмашь. Она верит в себя и в свои силы, верит, что Мадара будет рядом, но сейчас… что она чувствует сейчас? Сакура не знает, потому что внутри вихрь. — Мадара умен, — Таджима Учиха на мгновение кажется ей совсем живым, потому что в уголках его глаз что-то дрожит, блестит на свету, и опешившая Сакура даже не может пошевелиться. — Он однажды перешагнет через свое упрямство. У него появится другая женщина и не твои дети. Ты сможешь наблюдать за этим? Сможешь порадоваться за него? Нет, не сможешь. Вы, женщины, коварны и завистливы. Вы не умеете вовремя останавливаться. Эмоции в вас выше разума. И однажды ты возненавидишь его. А тогда к чему это, девочка? Остановись. Пока не поздно, — вкрадчивости его тона может позавидовать даже лес. — Я не позволю тебе разрушить моему сыну жизнь. Деньги, какой-нибудь домишко — получишь, только исчезни. Это ее будит. Сакура моргает и чувствует это — обжигающую нутро злость. В нем нет ничего, кроме разбитых надежд и старых стремлений. Сплошное тлеющее разочарование. Она видит это так ясно и так ясно понимает, что сейчас он убеждает кого-то другого, но не ее. Себя? Она даже не успевает себя этим успокоить. Чьи-то громкие шаги приближаются к двери. Мощный порыв ветра врывается в приоткрытое окно ураганом, принося с собой запах мокрой земли, пасмурного неба и холодного дождя, запах поздней осени, и сносит с пюпитра ноты, отшвыривает упругой волной напрягшегося Таджиму. С треском отъезжает дверь сзади. Сакура, дрожащая от злости и обиды и наблюдающая, как ветра разносят все вокруг, кутая ее в один сплошной кокон, вздрагивает и вжимает голову в плечи. — А ну хватит! — гремит с бешенством Мадара сзади. И ветра вдруг затихают у ног. Когда он входит в комнату обманчиво медленной поступью, у нее по коже бегут мурашки. Взгляд, который он на нее бросает, говорит сам за себя. От него по позвоночнику скользит ледяная капля пота. — Отрыл лесную девку и гордишься этим. Проклятье на наши головы, — цедит медленно поднимающийся Таджима, смотря на Сакуру опасно и хищно. — Вон из моего дома, — рычит ему в ответ Мадара и укрывает Сакуру за своей спиной. Она больше ничего не видит за его плечом — ее придерживают заведенной за спину рукой, чуть ли не прижимают к прохладной ткани рубашки носом. — Ты знаешь, кто она такая? — Таджима наступает, и от его голоса у Сакуры начинает звенеть в ушах. — Знаю, — вкрадчиво отвечает заледеневший Мадара. — Выжившая дочь Кизаши Харуно. — Ты понимаешь, про что я говорю! Она может сколько угодно прикидываться человеком… — Я сказал: вон, — еще тише, но еще страшнее говорит Мадара, так, что Сакура сама вжимается ему в спину, чувствуя, как грудь обмораживает, и сцепляет руки у него на поясе. Когда он проходит мимо — Сакура зажмуривается и утыкается лбом между чужих лопаток. От Мадары пахнет деревом, пахнет ее отварами и пахнет ужасающим безумием. Его — безумия — может хватить на троих. Они остаются в заполненном ветром помещении одни. Она не успевает выдохнуть, потому что взбешенный Мадара разворачивается резко, впивается ей в подбородок жесткими пальцами и цедит (это, возможно, семейное): — Я просил тебя с ним не разговаривать. Чем ты слушала? Мне стоило приказать? Пальцы у него не просто жесткие — металлические, горячие, и кожа к ним будто пригорает, пригорает и так и остается. Сакура не может ему сказать, что ей страшно, потому что внутри полный и безнадежный вакуум. Вокруг снова мощно ревут ветра, отталкивают его, так, что он даже делает несколько небольших шагов назад. Сакура прячет дрожащие руки в длинных рукавах свободного платья. — Мне сказать «да, господин»? — спрашивает она, впиваясь в него влажным взглядом. Мадара просто наполняется огнем. Огонь сочится с его скул, с крыльев носа, с линии бровей, с подбородка, стекает по плечам, дрожит в воздухе темным маревом. Сакура опускает взгляд в светлый деревянный пол, понимая, что вот-вот расплачется. Впервые — не из-за потери силы или тоски по лесу. — Ты просто должна слушать меня, — он становится ближе, заполняя собой все пространство, накрывает ее плечи ладонями. — Меня, — повторяет, сжимая пальцы так, что хочется вскрикнуть. — Я не нуждаюсь в выводке наследников и жене-Сенджу. У меня есть преемник, который продолжит мое дело, и ты. Вскидывая голову, Сакура рассматривает его лицо и глаза, прикусывает губы и старается стерпеть и не отшатнуться. Горящие нехорошим светом глаза на белом лице, искореженном шрамом, пугают даже больше ледяного тона. Наверное, в этот момент она и вырабатывает в себе ту изворотливость, которая в будущем спасет их от ссор не раз. Сакура выворачивается из его хватки и молча вжимается в напряженное тело своим, обнимает за плечи, привставая на цыпочки. — Я не хотела с ним разговаривать, но ты сам сказал: если я провалю хоть одну дисциплину… — шепчет она, дыша его запахом, и прячет уязвимость глубже. — Ты и так провалила, — безразлично отвечает ей Мадара и наклоняется, совсем немного, чтобы она могла опуститься на полную стопу. — Старшим не хамят. Хотя бы не так явно. Но пассаж с коровами ничего. Я оценил. — Извини, но он точно начал первым, — бормочет смущенная Сакура. — Я правда хочу, чтобы ты был счастлив. И если однажды для счастья тебе придется, — она пропускает короткую паузу, чтобы не пропустить наружу дрожь, — жениться и завести кучу наследников, я буду рада. Но просто скажи мне об этом заранее, чтобы я могла быть к этому готовой, пожалуйста. — Если я пообещаю, значит, что когда-нибудь я все-таки решу это сделать, — поддерживает он ее игру в сослагательное наклонение. — Но сейчас кое-что меня волнует больше. Ты говорила кому-нибудь, где жила раньше? «Кому-нибудь» звучит как «какому-нибудь Обито», и от этого хочется рассмеяться. Она мотает головой. — Тогда почему Таджима назвал тебя лесной? — задумчиво тянет Мадара и осторожно ее отпускает, гладит по встрепанной голове. — Может, из-за ветров?.. — почти неслышно шепчет Сакура и кивает на окно. — Вижу, — Мадара прикладывает ладонь к лицу и возвращает себе самообладание. — Ты совсем не можешь их контролировать. — Конечно нет, они же осенние, — всплескивает руками она. — Их вообще нельзя контролировать. — Что же, — говорит почти как тот самый старец, пригласивший ее на чай, Мадара, — дополнительный слой такой необычной охраны нам не помешает. Сакура вспоминает этот разговор сейчас, пока лежит рядом с ним, прикрытая одеялом и медленно задремывающая. Внутри горят собственные звезды, собравшиеся из сотен горстей рассыпанной звездной пыли. Таджима Учиха отступает в тень, потому что Мадара стоит между ними ничем не пробиваемой стеной. И у Мадары абсолютно точно не будет никаких жен-Сенджу, потому что Сакура пускай глупая и недалекая, как считает Таджима и некоторые его последователи, но она прекрасно понимает, что такое «твоя» и что такое «мой». Хочется смеяться, и даже утренний сон не приносит ощутимой грусти. Таджима Учиха ошибается, говоря, что Мадара может дать ей только защиту, жалость и помощь. Но Сакура не чувствует злорадства или удовлетворения. Ей жаль этого упрямого и ледяного, полумертвого внутри человека. Кто знает, что у него внутри. Впрочем, Сакура знает: отступает он еще и потому, что «лесная девка» — это не совсем оскорбление. В старых и пыльных свитках они с Мадарой находят то, что искали, пускай и не скоро. Кому-то это всего лишь детские сказки, но Сакура оказывается поражена. Потому что она оказывается в лесу не просто так, потому что она могла сделать выбор в том поле и вернуться — и лес бы опустил сто своих голов. Потому что такие леса только и живут за счёт людей. — Я не знаю, кто это придумал, но это гениально, — замечает он, когда ее отпаивает ее же отваром, потому что Сакуру с недосыпа и слез трясет так, что стучат даже зубы. Зубы стучат о край фарфоровой чашечки, и Сакура раздраженно выливает ее содержимое в кувшин и пьет оттуда, потому что совсем не хочется разливать на себя свой же отвар. В клановой библиотеке полутемно, тесно и очень пыльно. Сквозь небольшие окна пробиваются бледные квадраты света, и этого все равно недостаточно, поэтому на старом столе устроилась горящая рыжим длинным пламенем свеча. В окружении стеллажей с древними свитками Сакуре очень неуютно, и она машинально держится к Мадаре ближе. Но когда нужное находится (это спустя неделю, потому что у него — работа в городе, работа дома, выезды, которых внезапно становится слишком много), она мгновенно забывает о скованности и жадно вчитывается в почти выцветший текст. Когда он заканчивается, Сакура растерянно вглядывается в пыльный сумрак угла напротив. — Никуда не исчезнешь — и ладно, — спокойно говорит ей Мадара и кладет ладонь на талию, придвигая поближе и другой рукой отбирая ветхую бумагу. Перечитав, сталкивается с ней взглядом. — Ты уверена, что не хочешь отдохнуть? Сакура молча запрокидывает голову ему на плечо, расслабляясь, и отрицательно дергает подбородком. Щеки обжигает. Она недовольно стирает воду рукавом светлого платья, но внутри словно размывает берега. Мадара терпит ее всплеск, наливает отвара (уже около недели они пьют его вдвоем вместо чая). — Спрятаться в лесу и пообещать поддерживать его своей жизнью, ждать нового хранителя, растворяться, когда он вступит в силу, — икает Сакура и снова вдыхает для следующего захода, — и так по кругу! Это ужасно. Бабушка… она все это время присматривала за мной там, — всхлип прорывается сквозь дыру в контроле, — и тебя провела… Мадара нетерпеливо выдергивает кувшин у нее из дрожащих пальцев и ставит на стол. — Твоя бабушка сделала выбор. Ты его сделала, — он сухим мазком вытирает ее левую щеку, а потом то же проделывает и с правой. — Теперь все, как есть. — Я ведь даже не знаю, как ее звали, — шепчет Сакура, закусывая губу, и качает головой. За ее спиной чужая грудь, медленно поднимающаяся и опускающаяся. Прислушиваясь к звуку дыхания, Сакура старается взять себя в руки. Когда Мадара мельком приобнимает ее за плечи, она ответно придерживается за его локоть и замирает. Надежда когда-нибудь еще увидеть ее тает, как дымка тумана под поднимающимся солнцем. Сакура знает, что ушла сама, понимает, что это неблагодарно, но все равно чувствует острую потребность вернуться. Вдруг… вдруг неправда, вдруг, бабушка ее встретит? Такие мысли гнать от себя, далеко, чтобы не возвращались, но это оказывается чересчур сложно. — Тебе нужно поспать, — спокойно звучит над головой голос Мадары, отвлекая, а его ладонь поглаживает плечо. — Я поговорю с твоими учителями сам, — пальцы медленно заправляют выбившуюся из косы прядь за ухо. От места прикосновения расходится жар, расползается по щекам, и ей ничего не остается, как стараться подавить это тревожное и странное ощущение. Это становится вторым тревожным звоночком, который Сакура игнорирует. Третьим становятся слухи. Кем они только друг-другу не приходятся: и тайными супругами, и любовниками, и… ох, и не перечислишь! А уж по отдельности сколько всего на слуху. Кто-то (скорее всего, какой-нибудь Таджима-сан) пускает слух о том, что она ведьма, и люди начинают смотреть косо. Впрочем, об этом заботится Мадара и вызывает самых явных сплетников к себе в кабинет (потом — о колдовстве ни слова). Сейчас Сакура, чуть ли не мурчащая от удовольствия, с насмешкой думает, что часть слухов сегодня получила негласное подтверждение. Подтягиваясь, чтобы быть чуть выше Мадары, она теребит его волосы, разбирая их на пряди, фыркает, когда он недовольно отмахивается от нее ладонью. — Я тебя укушу, — сообщает ему обиженно Сакура, когда он чуть не тычет ей в глаз. Мадара поднимает голову и несколько секунд рассматривает ее лицо, усмехается с мерным спокойствием и подставляет раскрытую ладонь. — Кусай, — благосклонно разрешает он, и по его губам пробегает дрожь редкой для него улыбки. Ладонь у него бледная, с кривым сломанным и неудачно сросшимся большим пальцем и шрамами на тыльной стороне. Мадара поглаживает ее щеку, притягивает Сакуру ближе, опускает на кровать рядом с собой. — Теперь ты вынуждена выйти за меня замуж, — говорит он спокойно и чуть щурит глаза, как всегда делает, если ждет ответа. Сакура улыбается и обнимает твердые бугристые плечи тонкими бледными руками. Это минута полного умиротворения, жидко-густого и золотистого, как мед. Сколько раз в день они могут себе это позволить? Нечасто, даже до этого утра. — Твой отец будет в ярости, — говорит она ему и одновременно вспоминает своего. — Это разве важно? — Мадара приподнимает брови, смотря на нее тяжело. — Не знаю. Но одобрение родителей — это же традиция, — тихо замечает она, смотря на него из-под полуопущенных ресниц. — А ты — их хранитель. Разве нет? — Не в этом случае, — поводит бровью Мадара и вздрагивает, когда она гладит его по искалеченной щеке. — Сакура… — Просто я не понимаю, как вы можете так относиться друг к другу, — тихо вздыхает она и опускает взгляд. — У меня нет отца, а у тебя есть. Это так несправедливо, что тебе твой не нужен, а я даже не могу выбрать. По его лицу ползет окаменение — неприятное и безразличное. Он одним взглядом темных и помрачневших, с мелькнувшей в них тенью старой боли, показывает ей, что это не самая любимая его тема. Сакура чувствует — лучше закрыть это, умерить любопытство, в конце концов, если ему так не хочется об этом говорить, то... Но он успевает начать. — Это было еще до гражданской, — радужка покрывается мутным налетом воспоминаний, и Мадара, кажется, перестает видеть. — Тебе должны были рассказать, что тогда кланы находились в состоянии холодной войны. Все против всех. Учиха против Сенджу. Гораздо позже мы заключили неофициальный мир. Но мы могли заключить его раньше, — он сухо усмехается, непримиримо и жестко щурясь в пустоту, — на пару месяцев. Если бы Таджима, как глава клана, согласился бы на предложение главы Сенджу и отправил к ним на лечение моего младшего брата, Изуну. У них клановые медики всегда были лучше и тогда еще не шли работать в общие городские госпитали. Но Таджима считал, что сохранить лицо лучше, чем, — от Мадары снова веет тем безумием, которое Сакура почувствовала во время второго (и последнего) разговора с его отцом, — сохранить младшего сына. Изуна умер от туберкулеза. Подступающий со всех сторон холод, не смотря на одеяло и горячее тело рядом, вгрызается в горло. Сакура боится задуматься над чужими словами глубже. Это и вскользь — дико, неправильно, просто ужасно. Ей хочется об этом сразу же забыть, потому что внутри сворачивается горячий жгут. — Я пытался, кстати, что-то сделать, — безжалостно и сухо продолжает Мадара, фокусируя взгляд на ее лице. — Даже связался тайком с наследником Сенджу. Он был согласен помочь — в конце концов, мы оба знали, чем все закончится. Но я не успел. Изуна к тому времени уже умирал. — Ты был хорошим братом, — скрипуче и не своим голосом шепчет Сакура и прячет взгляд. — Недостаточно хорошим, — поправляет ее Мадара и гладит ее по затылку. — Я, пожалуй, слишком надеялся на благоразумие Таджимы. Это моя ошибка. Из-за нее Изуне теперь всегда пятнадцать. За стенами заходятся угрожающим воем поздние осенние ветра, самые колючие и самые опасные. Сакура молча смотрит на Мадару и понимает, что он начинает расплываться. Вспоминая про уточнение о кашле (с кровью ли?), она кусает губы и понимает, что утро безнадежно испорчено. — Откуда в тебе эта плаксивость? — у Мадары до ужаса спокойный тон. — Прекрати. Это было очень давно. Ей хочется возмутиться — она совсем не плачет, просто глаза влажные, просто… Какая разница, когда это было? Год назад или двенадцать лет назад — было, и все. Ей непонятно, как можно сравнивать жизнь сына и какое-то мифическое сохранение лица, что бы это ни значило! Прикусывая язык, она запоздало думает, что ей не стоило спрашивать и не стоило слушать. — Но ты мне так и не ответила, — переходит к тому, с чего начал, Мадара. Это странно и ненормально, говорить об этом после такого. Но Сакура прикусывает язык, понимая, что ничем не может помочь. Даже будь у нее сила и опыт бабушки. Мертвое не вернуть. Она не знает, отпустил ли это Мадара. У него может быть какой угодно тон и выражение лица, он умеет этим вводить в заблуждение. Перебарывая возмущение, которое так и тянет вывалить все, что Сакура думает о Таджиме Учихе как об отце, она некоторое время молчит. — Мне нужно согласиться? — спрашивает наконец она, пристраиваясь к нему как можно ближе (заодно, чтобы он не видел ее лица), и безмолвно соглашается сменить тему. — А ты не собираешься? — уже с каким-то раздражением отвечает вопросом на вопрос Мадара. — Это же будет навсегда, — серьезно хмурится Сакура и упрямо рассматривает его ключицы. — Значит, важно. А если важно, то сразу не решается. Нужно оценить все «за» и… На «против» Мадара вдруг резко дергается, перекатываясь, и оказывается нависающим сверху. Сакура глотает конец фразы и ошалело зажмуривается. — Вчера ты согласилась быстрее, — замечает насмешливо Мадара, шепча это ей на ухо. — В-вчера… — бормочет Сакура, лихорадочно ища выход. — Н-но вчера ты это не имел в виду… — О, — выдыхает ей в губы Мадара Учиха, — именно это я вчера в виду и имел. Одно предполагало другое. Правда, — он прикасается к ее лбу своим и замирает, — я должен был сделать наоборот. Сакура приоткрывает глаза, отвлеченно рассматривает его угольно-черные непослушные и жесткие на ощупь волосы, рассыпавшиеся по напряженным плечам, и заодно натягивает одеяло повыше, так, на всякий случай. — Но тогда я уже согласилась, — хитро щурится она, постепенно приходя в себя, и медленно скользит взглядом по его лицу. — Зачем спрашивать во второй раз? Замечая в его глазах опасный блеск, она мгновенно сдает назад (прошлый раз это ничем хорошим не кончилось, пришлось обнимать). — Но, если нужно согласиться еще раз, — делая вид, что сдается, она пожимает плечами и смотрит на Мадару прозрачно-честными глазами, — хорошо. Я согласна. Он торжествующе и высокомерно сверкает глазами, отстраняясь, и садится, протягивает ей ладонь, предлагая последовать его примеру. Сакура безмятежно берется за нее и тут же оказывается опрокинута на чужие бедра. Ей хочется сказать, что это грязная игра (иногда так говорит Обито), но Мадара вовремя нависает над ней уже в который раз за утро и медленно и тягуче целует, запуская ладонь ей в волосы. Сакура тянется вперед, обнимает его за шею и блаженно прикрывает глаза. Горячее и приятное удовольствие, поселившееся под ребрами, дарит искупление и неприятному болезненному разговору, и чужой наглости, и собственной глупости — кто же соглашается вот так на такие вещи? А, впрочем, какая теперь разница… Она справлялась с волками и бурной рекой когда-то. Справится и тут как-нибудь.