Руки к звездам

— Отпус-с-сти ее… Свист ветвей и шорох листьев над головой. — Пус-с-сти… Обвивающая лодыжки осока. — Верни-и! Далекий вой из кромешной тьмы. Во сне, ледяном, как воды горной реки, Мадара бьется руками о нарастающую над ним прозрачно-белую корку и пытается выплыть. Искры недосягаемых звезд равнодушно тускнеют — расплываются в толще мутного и режущего руки стекла. Перед глазами мерцают черные пятна. — Вер-р-рни ее! — затхлый вкус воды, обвивающие ноги склизкие колючие водоросли, грудной рев над водой. Мадара дергается. Даже слепнущий и теряющий силы. У него нет выбора. Она не может остаться одна… Но вода, вытягивающая все силы, сминает его, как старую бумагу, и тянет вниз. Легкие разрывает от боли. Последние пузыри воздуха, выдавленные из груди, уходят наверх. А тяжесть, взамен легшая на плечи и грудь, опускает его на темное илистое дно. Он словно в воздухе головой вниз. Дышать сложно — что-то давит на грудь. Темнота. Трясут. На языке остается привкус воды — земля, ржавчина, плесень. В воздухе вокруг витает запах осенних палых листьев. Мадара вдыхает так глубоко, как только может. Привкус перебивает другой, теплый и привычный, горький — полынь. Темнота не проходит. Он догадывается — пробует открыть глаза. Все становится на свои места. Нависающая над ним фигура в ночной темноте, не такой непроглядной, как во сне, не нуждается в узнавании. Только один человек может находиться в его комнате ночью. Сакура. Она сидит у него на груди, разведя колени, одной рукой прощупывает пульс под подбородком, а второй держится за плечо Мадары. Длинные и пахнущие горечью волосы щекочут ему горло и грудь. Ее дыхание, встревоженное и быстрое, заставляет его заговорить первым. — Что? — хриплым шепотом спрашивает Мадара. — Что? — сердито переспрашивает она и едва ли не подпрыгивает на его грудной клетке. — Мадара, это третий раз за неделю… Что с тобой происходит? Да, теперь случается гораздо чаще… Рука машинально дергается вытереть мокрый от пота лоб. Мадара обессилен. Его хватает только на то, чтобы уложить Сакуру на себя и ткнуться лицом в мягкие волосы. Запах полыни, забивающий легкие, становится лучшим лекарством от ощущения воды в горле. Она недовольно ерзает на нем, обдавая теплом, и сползает под бок, вжимается лбом в плечо. Худая рука перекидывается через его грудь, и Мадара сжимает маленькую ладонь в своей. — Что тебе снится? — она не дает себя сбить, и ее пальцы упрямо стискивают его собственные. Ее сложно отвлечь. Сверхъестественный зеленый блеск исчезает из ее глаз, она сама больше не ловит звезды руками, но ненормальная способность чувствовать подвох у нее остается. Еще и усиливается. — Изуна, — это ложь во благо. Мадара смотрит в невидимый сквозь слой черноты потолок. Он рад, что приступы случаются ночами. Ведь Сакура не может видеть в темноте. Значит, она не может рассмотреть его лицо при пробуждении и сравнить. Ведь сны об Изуне полны разочарования и вяжущей боли, а не ледяного пота и не борьбы за жизнь. Даже не за свою. Он вспоминает раскатистый звук: стон, крик, рев, просьба и требование. Эти сны, в отличие от остальных, не мутны и не забываются. Шумящая над головой вода и сотни невидимых глаз, смотрящих на него со дна, щурящихся, ждущих, пока он сдастся, запоминаются хорошо. Сакура подавлено молчит. Ее пальцы обмякают. По коже ее выдох, длинный и горячий, идет жидким пламенем. Мадара приглаживает нежную девичью спину подрагивающей ладонью, надеясь развеять чужие сомнения. Сам же гонит из головы остатки дурного сна. Лес оставляет ее не так давно. Всего пару месяцев назад. Сакура теряет связь с ним даже во снах. Мадара знает это, потому что первое время она просыпается с тоской на лице. Узнав причину, он скрежещет зубами. Но все будто сходит на нет. Она однажды признается, что теперь ей ничего не снится. Она делает вывод, смотря болезненно и жутко, что лес зачах окончательно. А значит, и та ведьма, которая ее выходила. Только Ками-сама знают, каких усилий стоит Мадаре убедить ее не проверять. Потому что он-то знает правду. Правда в том, что лес умирает. И лес, подчиняясь окрепшему выбору Сакуры, становится для нее прошлым. Оставляет в покое. Но берется за него. У Мадары есть стимул это выдерживать. Слабость и прогорклый холод, селящиеся в ее истощенном теле вместе с кашлем, исчезают. Харуно — а теперь Учиха — Сакура, лесная ведьма, берет обычную человеческую жизнь. Жизнь, где никакие разумные деревья не сделают ее своим донором. Она гладит морды не волков, а собак и кошек, которых хватает на территории клана. Прячется в ухоженном садике и в кленовой роще от духоты летнего дня. Любит сладкий кофе и травяные сборы. Мадара отдаст все, чтобы так было и дальше. Шрам горит огнем, спускаясь по щеке на плечо. То, что должно, кажется, отогнать пацифистку Сакуру на другую сторону земного шара. Метка войны. То ли спасение, то ли предупреждение. Между холодным и спокойным «они найдут мне замену» и трескучим ледяным «она останется одна» есть только одна оглушающая и белая вспышка. Это бред, возникающий в момент смерти или какая-то дикая галлюцинация, но Мадара Учиха чувствует чью-то руку на своем лице тогда. Перед тем, как успеть инстинктивно зажмуриться, а позже — потерять сознание. — Ты обещал вернуться за ней, — требует сухой надтреснутый старушечий голос. Взрыв не убивает его, только слегка калечит. Он придет в себя в окопе, с кое-как обработанными ожогами. Неубиваемый генерал. Даже глаз не задело. Что там — ухо слышит. Сотрясение мозга. Рана исходит сукровицей и гноем. У него не всегда есть время, чтобы сменить повязки. Но заживает, как на собаке. Тогда он еще ничего не знает о старой ведьме, которая была в лесу до Сакуры. Для него существует только одна ведьма. Он недрогнувшей рукой оставляет ей свой жетон и имя, обещая за ней вернуться. Предупреждение или спасение — Мадара не знает. Но если первое, то старой ведьме не стоило приходить. Бросить спасшую его девушку в лесу и забыть об этом? После того, как она сращивает ему кожу и мясо буквально за ночь? Или после того, как она налетает на него в метельной мгле и обдает жаром, заставляя отпрянуть от тянущихся навстречу черных древесных корней? У него есть честь. Даже если придется взять заботу о ней на себя — ее родители, несомненно, мертвы — он все еще собирается сделать это. Кизаши Харуно в свое время совершает подвиг, жертвуя собой, только чтобы разработки не попали в руки левых. Что же. Мадара помнит его статьи по химии и практические выкладки. Возможно, его дочь настолько же талантлива. Не имеет значения, если нет. Мадара о ней позаботится, имея любой расклад. Теперь же Сакура теряет любую цену. То, что она привносит в его жизнь, врастая в нее накрепко, неоценимо. Лес будто ощущает это, потому что с каждым разом бьет все тяжелее и тяжелее, безжалостней, используя все свои ресурсы. Сны осязаемы кончиками пальцев, а скоро в воду можно будет окунуть руку. Они бьют неожиданно. Перед тем, как усталость даст о себе знать в полной мере. И это оглушает. Смерть в воде — малая часть. Мадара видит мертвые глаза Изуны, его Изуны, которому всегда будет пятнадцать по его — его! — вине. То, что лес оставляет для него напоследок, в те моменты, когда Мадара, кажется, готов сломаться. Но Мадара выживает после того, как граната взрывается в его руках и после многочисленных боевых операций, которые часто возглавляет сам. Удача ходит со смертью нога в ногу. Смерть пока что не слишком старается попадать в такт. В той метели, когда он рвется из прогретого дома в лесу навстречу знакомому голосу, лес, очевидно, впитывает только холод смерти брата. Сакура успевает до того, как лес впитывает самого Мадару. Но лесу стоило бы тогда забраться поглубже и разглядеть, что нет ситуаций, где он останавливается и безропотно принимает поражение. Лес выбирает не того противника. Мадара уверен, что сможет защитить ее, еще когда в первый раз из него выходит. Теперь, когда он знает, что лес делает со своими хранительницами, к уверенности добавляется и непрошибаемая стойкость. — Помочь тебе заснуть? — предлагает Сакура спустя долгое время. У нее сонный и тихий голос. Она вот-вот задремлет. Но если он скажет «да», она встанет, пройдет на кухню, где заварит ему один из своих сборов, а весь следующий день будет отпаивать восстанавливающими отварами. Потому что отвары, сделанные ее руками, несут больший эффект, чем если он сам пойдет и заварит.  — Все в порядке, — Мадара поворачивает к ней голову и второй рукой водит по мягким и рассыпавшимся по ее плечам волосам. — Спи. Она подозревает. Поэтому пытается защитить его от кошмаров то сожжением каких-то горьких трав в общей спальне, то попытками усыпить его отваром или массажем… Мадаре до сих пор это непривычно. В Сакуре слишком много странной заботы и открытого ее выражения. Он воспитывается не так и старается везде быть сдержанным. Потому что так правильно, потому что эмоции — это вещь, которую стоит держать при себе. Те эмоции, которые он выражает без колебаний, несут разрушение. Мадара подпитывает движение к цели холодным и расчетливым гневом, а в борьбе предпочитает тяжелый яростный азарт, превращающий все в пепелище. И поэтому забота Сакуры, сначала неловкая и носящая принудительный характер, приводит его в глубокое недоумение. Скорее, сам факт. Какая одинокая девушка впустит в дом непонятно кого? Ладно — непонятно кого. Военного. В разгар войны. Откуда ей знать, что у него на уме? Для нее поворачиваться спиной и не ждать подвоха, смотреть прямо и спокойно, улыбаться и засыпать на полу рядом с ним не выходит за пределы нормального. От этого оторопь берет. Мадара знает, на что способны солдаты, почувствовавшие вкус жизни. От одного представления, что бы могло с ней случиться, окажись на его месте кто-то менее благодарный, в челюсть бьет судорога… Впрочем. Кого он обманывает? Скорее всего, беднягу можно было бы собрать в урну для праха по крупицам. Маленькая и тонкокостная девочка, выглядящая безобидно и чудаковато, жестом поднимает температуру воды до ста градусов. Захочет — вскипятит кровь, захочет — прожарит то, чем к ней потянешься. И даже зная, что в то время она может напустить на него лесную орду помощников, Мадара не чувствует успокоения. Если дело касается Сакуры, он вообще не чувствует, что способен на спокойствие. Ни когда держит ее на руках, вернувшись за ней, ни когда навещает в больнице. В первые несколько дней он оставляет ее один на один и под натиском, который она организовывает с будто нарочно влажными и отчаянными глазами, едва не сдается. Ее можно понять. Сакура получает страшный удар, лишаясь сил. Лес то ли ей воображаем, то ли чувствует колебания, но ее не оставляет. В обезличенной больничной палате Сакуре находиться невыносимо. Мадара видит ее сомнения в потускнелых глазах и ничего не может с этим сделать. Она оживает, становясь похожей на ту девушку, которую он когда-то ловит за край белого сарафана, только когда ждет выписки. Помня ее две стороны, сравнение Мадара делает не в пользу мира людей. В мире леса она всесильна. Большеглазая ведьма, говорящая странно и дремлющая с ним на деревянном настиле пола, держащая звезды — звезды! — в руках. Влетающая в его спину, когда временное помешательство достигает пика. Выныривающая из прозрачной воды одним плавным толчком. Мадара видит это до того, как успевает отвернуться. Молочный оттенок обнаженного тела посреди огибающей его воды, идущей рябью. Только когда она шелестит одеждой — он подходит ближе. Выросшая в лесу девчонка алеет щеками, когда он задумчиво рассматривает ее ноги. Быть честным несложно: в тот момент он думает о пользе нечувствительности к температурам. О том, как гармонично она выглядит посреди течения ледяной реки, он думает гораздо раньше и у него на это достаточно времени. Тем не менее, образ полураздетого тела, прогнувшегося в спине, чтобы натянуть ткань на плечи, запоминается не хуже, чем не спрятанная в ткани кожа, которая впечатляет кого-то больше. Сакура в мире людей беспомощна и похожа на испуганное дикое животное в загоне. Она цепляется за его шею и плечи костлявыми исхудавшими руками, дышит с хрипом и надрывом, смотрит на него так, будто в последний раз видит, когда Мадара оставляет ее в больнице. Он еще до первого посещения кратко, но доходчиво объясняет: если он узнает, что кто-то ведет себя с ней недопустимо, а он узнает, то не оставит это без последствий. Даром, что главврач — Сенджу и какая-то родственница Хаширамы. Но это никак не влияет на ситуацию. Он оставляет ее одну на долгих полтора года. Не тащить же с собой на войну! Как объяснить ее появление и поведение? Что с ней делать там? Оставить в уже освобожденном городе? На кого? Одну? Смешно. Мадара уходит один без опаски, ведь там, где она остается, нет налетов, взрывов, перестрелок или других опасностей военного времени. Он сосредоточенно руководит войсками, вернувшийся из небытия генералом, раздает приказы и ведет наступление. Разрабатывает планы наравне с главнокомандующим. Вместе с солдатами сидит в ледяных после отступления и разрушенных городах, двигаясь вперед безжалостно. …видела бы она, как он убивает, смогла бы так легко прижиматься к нему и целовать его шрамы? Сложно вспоминать возвращение. О том, что он ошибается и едва не опаздывает, кричит происходящее. Что-то не так. И дело не во вьющемся вокруг нее чертовом волке. Запавшие щеки и пролегшие под яркими весенними глазами тени. Руки и ноги, исхудавшие до невозможности. Движения, будто она едва контролирует тело. Мадара слышит громовой и надрывающий худое тело кашель и цепенеет. Только не как Изуна. Девочка — знахарка, ведьма, травница, неважно кто — вытащившая его с того света, та, чье лицо он видит на фоне черного неба расплывающимся светлым овалом, умирает медленно. Судя по всему, давно. Мадара клянет чертов лес, который ничуть не дряхлеет, а только набирается силы. Все, на что он надеется, — донести ее до врачей. Какого рода бы ни была болезнь. Только не как Изуна. Он должен ей жизнь. Он оставил ей имя. Он двигался дальше, отвоевывая захваченное, выжигая все на своем пути, теперь прибавив к долгу и ее. Девочка-солнце, его ноша, целует его шрам, гладит его по голове, охотно прижимается к нему так, что хочется оттолкнуть. Мадара говорит себе: долг, — и несет ее дальше. На большее он не имеет права. Мадара платит маленькое состояние, чтобы ей оказали лучшее лечение и устроили лучшие условия. Но у него все равно есть ощущение, что этого недостаточно. Он пытается компенсировать и приезжает к ней по вечерам. Существует, конечно, и вторая причина. Мадара прогнозирует звонок и заявление: ваша подопечная сбежала, Учиха-сама. Он видит это желание в ее глазах. Поэтому приходит. Садится рядом. Гладит светло-розовую — Ками-сама, что за цвет — голову. Делает себе заметку на будущее: поискать в мифах и легендах клана что-нибудь о живых лесах. Ведь когда-то и Учихи жили не в городе. Хаширама, лучший друг и главнокомандующий в одном лице, прознает некоторые подробности, как если бы имел лисьи уши. В его кабинете, где они оба — пережитки не одной войны — собираются на «чай», открыты все окна. Хаширама стоек к сквозняку, уважает осень и любит влетающие в кабинет рыжие кленовые листья. Вокруг военного ведомства насажены сплошные клены. К осени они алеют, словно напоминая о том, что значит это место для его обитателей. Последний рубеж. Мадара тут с неофициальным приглашением, не в форме, но все же с привычной военной выправкой. Ждет, когда Хаширама отодвинет свою чашку пуэра и заговорит уже. Какая идиотская привычка совмещать разговоры с чаепитием. — Надежды на то, что мы породнимся, нет? — выдержав длинную паузу, уточняет друг с хитрой дурацкой улыбкой, которую Мадара иногда ненавидит, а иногда благословляет. Сейчас сложно определиться. — Я о ней слышал, — продолжает Хаширама, искря заинтересованностью, прикрытой улыбкой. — Волосы как имя… Ты весь госпиталь на уши поставил! Первое. Несомненно, первое, решает Мадара. — Чересчур поэтично. Даже для тебя, — холодно отбривает он. — Скорее для тебя, дружище, скорее для тебя… — с задумчивой усмешкой Хаширама похлопывает его по плечу, становясь рядом. — Кто она? — Дочь Кизаши Харуно, — коротко и по делу, может, он и отстанет. Что вообще значит «даже для него»? Брови Хаширамы энергично приподнимаются. Он даже приоткрывает рот, артикулируя беззвучно. Мадаре хочется приложить ладонь ко лбу. Почему его друг иногда ведет себя как ребенок? — Да где ты ее нашел? — потрясенно спрашивает Хаширама. — И мать, и дочь пропали без вести! Он, конечно, осведомлен. Мебуке Харуно долгое время пытаются найти. Есть сведения, что ее муж оставляет ей часть своих записей. Мадара собирается возобновить поиски. Не потому, что ему нужны эти дневниковые записи тринадцатилетней давности… Сакура имеет право на семью. Не получится — она и не узнает. Именно поэтому он принимает приглашение Хаширамы сегодня. Поддержка главнокомандующего удержит слишком взбрыкнувших глав кланов, которые вкладывали в ту лабораторию чрезмерное количество средств. Сакура имеет право на спокойную жизнь. — Она спасла мне жизнь, — без стеснения отвечает Мадара. Хаширама смотрит на него прищуром не менее пристальным, чем его собственный. Взгляды скрещиваются. — Должен ли я взять поиски под свой контроль? — правильно понимает друг его честный ответ. Доверяй Мадара ему чуть меньше, он не назвал бы фамилии, не назвал бы ее орденоносного отца. Но Мадара знает, что их дружба проверена временем, смертью, властью и войной. А поиски Мебуке Харуно... да, заинтересованные лица, конечно, в свое время искали, где только могли. Но ни разу еще в заинтересованных лицах не было Хаширамы Сенджу. — На свадьбу хоть пригласишь? — кивает друг, напяливая свою многозначительную улыбку снова. — Я не понимаю тебя, — Мадара отвечает ему резким холодным взглядом. — Да-да, — соглашается друг и вдруг усмехается по-лисьи. — Еще скажи, что ночами у ее кровати сидел потому, что дел других не было. Да. Сплетни доходят и до главнокомандующих. Неудивительно. Для понимания нужно просто подсчитать в госпитале количество врачей-Сенджу. Но с чего друг решил, что все должно закончиться так? Сакура относится к нему с большой нежностью, но и с не меньшей она относится и ко многим другим. Его ученик, Обито, их клановый травник… Что это значить должно, по мнению Хаширамы? Смешно. Самое неприятное, что нанесенный визит оказывается спустя некоторое время полностью бесполезным. След Мебуке Харуно так и не находится даже с поддержкой главнокомандующего... Но не сказать, что Мадара разочарован. — Нет, я все-таки заварю тебе… — упрямо бормочет она сквозь дрему и сползает с него, чтобы попытаться встать. — Не нужно. Просто останься, — на выдохе просит Мадара и укладывает ее на себя снова. Сакура ворочается, прижимаясь к нему кожей, нагретой мягкой длинной рубашкой и забивается под бок. Снова ворочается, неохотно вздыхает и обещает ему: — Я проснусь, и мы поговорим об этом. Голос под конец фразы затухает. Мадара облегченно позволяет векам опуститься. Утром она проснется и — конечно — не забудет. Сакура только в начале кажется ему по-дурацки открытой и доброй, нежной и чудаковатой. Когда он проводит с ней больше времени, ему становятся видны ее вспыльчивость, ее упрямство, ее отличная память на обещания и некоторая обидчивость. Именно обидчивость становится тем, что его раздражает больше всего. Сакура склонна после ссоры испариться на местности, оставив после себя разнесенную своими ручными осенними ветрами комнату. Справедливости ради — она, остыв, может признать и свои ошибки, и его правоту. Даже вслух. Мадаре же приходится прилагать усилия для озвучивания. Люди, с которыми он общается чаще всего, это либо соклановцы, не имеющие желания с ним пикироваться, либо это Хаширама , умеющий понимать извинения по движению челюсти. Сакура не пугается, когда он чуть повышает голос, и даже не думает принимать молчаливые извинения. Скрипя зубами, ему приходится подбирать и выталкивать слова наружу. Но Мадара готов с этим свыкнуться. Он и не ожидает, что будет легко. Легкий звук ее дыхания становится глубоким и медленным. Мадара поворачивает голову, чтобы не скашивать взгляд, и рассматривает ее смутный силуэт. Она, мягко фыркнув во сне ему в подмышку, передергивает плечами и вязким теплым движением поворачивается на другой бок. Ее голова скатывается с его плеча. Мадара неохотно подстраивается, чувствуя, как липкая от пота одежда отлепляется при движении от тела, а под нее закрадывается ночная прохладца. Почувствовавшая спиной тепло Сакура ерзает во сне и прижимается ближе. Она идеально умещается под его рукой. Будто так и должно быть. В такие моменты в Мадаре просыпается желание, продиктованное привычным способом решать такие проблемы. Холод нехорошего предчувствия, давно проросший внутри осокой, только подстрекает. Любовь — не то, что должен ставить на первое место глава клана. Мадаре приходится разграничивать. Но это ничуть не смягчает ее чудовищной силы. Она заставляет его вступить в новый конфликт с Таджимой, заняться ограничением его влияния, чтобы защитить кое-чью голову от последствий такого влияния, а позже — тратить время, чтобы обрубать слухи. Последствия любви разъедают его, когда Обито со смехом похлопывает Сакуру по плечу, а она сама расплывается в улыбке. Первое время Мадара ищет ощущению внутри него другое объяснение и одновременно пытается его игнорировать. Позже, когда озарение снисходит вместе с очевидным кризисом, он признает бесполезность попыток остыть вдалеке от нее. Он не может не вмешиваться. Потому что Обито уже фамильярно закидывает ей руку на плечи, запускает пальцы в розовые волосы и смеется с ней наравне. Он ближе к тому, что Сакура посмотрит на него по-другому, с каждым днем. Потому что он раздражающе веселый, местами мягкий и чересчур добрый, в отличие от Мадары, не говоря уже про их разницу в возрасте. Это должно понравиться такой же мягкой и чувствительной добрячке Сакуре, обожающей смеяться по поводу и без. И несмотря на свои сомнительные плюсы, Обито такой же Учиха, как и Мадара. Если что-нибудь войдет в голову — не остановишь. Мадара не хочет дождаться момента, когда Обито ворвется к нему, как обычно, шумно и непочтительно, чтобы попросить у него разрешения ухаживать за Сакурой. Но и тем не менее, он останавливает себя раз за разом, видя в направленном на него зеленом взгляде острую признательность. Он может сделать так, чтобы она осталась на его стороне. Он может получить от нее все, что захочет. Несложное искусство при большом опыте, пускай и приобретенном не в этой сфере. Сакура неприлично сильно ему доверяет, поэтому задача не кажется невыполнимой. Но Мадара ощущает стойкое отвращение к подобным методам. Он действительно думает о ее образовании. Невозможно жить в современном мире на паре уроков истории, скудно поданного обществознания и интуитивной ботаники. Вдобавок, учителя из клана могут снизить уровень отчуждения вокруг Сакуры. Не зря же он выбирает их сам. Решение оформляет еще одно несомненное достоинство: ей будет чем заняться. Но, черт возьми, именно с этого решения и начинается испытание для его нервов. Сакура то эпатирует преподавателей вопросами, то сбегает от них, то находится с помощью Обито. Мадара пребывает в бешенстве, когда разговаривает с ней, потому что чертова учительница истории почему-то решает, что может прерывать его рабочий процесс, потому что чертов Обито действительно может оказать растлевающий эффект, потому что сознательность Сакуры варьируется от предмета к предмету!.. Только потом он осознает ошибку — он прячет все причины за одну. За заботу об ее обучении. Сакура же не прячет ничего, смотря на него с разочарованием и обидой. После этого разговора она попросту исчезает из поля его зрения. Мадара, привыкший к тому, что она то и дело мелькает неподалеку и пытается отвлечь его то каким-нибудь вопросом, то каким-нибудь отваром, ощущает дискомфорт. Первые несколько дней он терпим, позже становится чем-то похожим на затекание тела после сидения в одной позе слишком долго. Мадара осознает это с неприятным пониманием: он привык. Попробовать отвыкнуть у него не получается из-за Таджимы. Знал бы тот — обплевался. Мадара слышит его монолог о любви и недопустимости смешения крови настоящего Учихи с кем-то еще. Кровь вскипает от одного только предложения уйти самой. Все это накладывается на очевидную ярость, которую он только культивирует, представляя, что Сакура вслушается. Но Сакура, вжавшаяся в него после недостаточно короткой для успокоения вздыбившегося бешенства пикировки с Таджимой, согревает оледеневший живот. Мадара позволяет себе секундную слабость — сжимает ее в руках. Но момент потерян. Теперь, чтобы попробовать отвыкнуть, ему снова нужно довести их обоих до ссоры. Из двух эгоистичных вариантов Мадара выбирает наиболее эгоистичный и решает не отвыкать. Из вмешательства вытекает проблема. Таджима, как он сам считает, теперь имеет полный карт-бланш на лекции. История с лесом всплывает не под тем углом, и Мадара убеждается в том, что нужно все-таки дотянуться до клановых архивов с разделом с мифами и легендами. И если уж не получится… Скрипя зубами, можно подумать над включением в работу Хашираму. Сенджу тоже когда-то обитали в лесу. Но чересчур любопытный главнокомандующий — последний рубеж. Мадара думает об этом ровно в тот момент, когда Таджима появляется с инквизиторскими настроениями. — Сын, такие, как она, опасны, — цедит он сквозь зубы, чуть ли не сплевывая. — Где ты нашел это ведьмино отродье? И с ней ты продолжишь наш род? Если зайти настолько далеко, Мадара не уверен, что им придется что-то продолжать. Все же им придется учитывать болезненность Сакуры, которую та не хочет признавать. Но, черт возьми, Обито — его личный проект, и пока он наследует ему. — Раз уж я твой сын, — спокойно, потому что в этот момент пребывает совершенно не в той плоскости размышлений, говорит Мадара, — предупрежу. Попробуешь что-нибудь провернуть — и я с тобой разберусь. Мы оба знаем, что сыновьих чувств у меня нет. Таджима смотрит на него зло и по-стариковски упрямо. Пожелтевшее от времени и солнца лицо светится убежденностью в своей правоте. Мадара не обманывается его выправкой и характером. Таджима действительно стар. И если некоторые люди с возрастом приобретают мудрость или смягчаются характером, то он приобретает только большее упрямство. — Убьешь отца? — интересуется он жестко. Да, местами Таджима застрял в глубоком прошлом, когда власть могла передаваться и таким способом. — Из нас двоих Изуна почитал тебя больше, — отвечает коротко Мадара и опускает взгляд в документы. Воспоминания не выдергивают чеку. Он давно учится справляться со своими вспышками, которые проявляются в таких разговорах, и сейчас имеет успехи. Но Таджима будто берет цель вывести его из себя. — Я хранил нашу независимость, — рычит он, до сих пор живущий в прошлом. — Всегда приходится чем-то жертвовать! Если ты считаешь, что это не причиняет мне боль, ты, сын, ошибаешься. Текст, лежащий перед глазами, становится далеким и нечитаемым. Изуна, единственный выживший младший брат, для Мадары когда-то становится всем. Смыслом, ради которого стоит вгрызаться во все подряд, чтобы нарастить силу и опыт. Мать умирает от третьих родов. Не выживает и ребенок. Отец больше занят клановыми делами, что в те времена разумно. Изуна и Мадара друг у друга одни. Они лучшая команда, лучшие братья, лучшие друзья, и им не нужен кто-то еще. Если улыбается Мадара, то Изуна смеется. Если Изуна зол, Мадара рвет и мечет. Их двое. Всегда двое. Где один, там и второй. Для обоих немыслимо, что однажды один из них исчезнет. Мадара оборачивается и всегда находит брата взглядом. Короткое детство приносит им опыт: пока они рядом, им проще справляться с чем угодно. Позже Мадара находит друга, а Изуна погружается в учебу по самые уши. Они отдаляются, несильно, но ощутимо. Тогда это не кажется ошибкой. А потом Изуна сгорает от болезни за короткий срок. И Мадара вспоминает каждую минуту, проведенную не с ним, так остро, будто это можно поставить себе в вину. Он не может описать это ощущение словами. Никогда в жизни он больше не испытывает чего-то похожего. Изуна уходит и забирает с собой все. Мадара оборачивается, но больше никто не идет позади и не пытается догнать. У него ничего не остается. Вместо Изуны теперь рядом пустота, на которую он иногда машинально скашивает взгляд, и чувство вины, от которого заслуженно ломаются плечи. Мадара отдал бы тогда что угодно, только бы Изуна выжил. Что угодно. Кого угодно. Сейчас Мадара может дышать без боли и изредка вспоминать о брате без желания примкнуть к нему. Но до сих пор не может слышать об оправдывающей что-то жертве. — Ты считаешь, твоя боль это искупает? — Мадара щурится и чувствует неприятное натяжение там, где кожа переходит в рубцовую ткань. — Нет. И не искупит, — резко отвечает Таджима, упираясь руками в стол, — ни перед тобой, ни перед ним. Но я не хочу, чтобы ты кидался из крайности в крайность назло мне! — Мои решения не крутятся вокруг тебя, — холодно срезает его Мадара и встает. — Но тебе стоит знать кое-что. Моя, как ты сказал, крайность не оставила меня умирать в лесу. Догадывающийся об этом только по слухам, которым никогда не доверяет, Таджима становится белее. У него судорожно дергается челюсть. — Если у тебя все... — Мадара заканчивает фразу указанием ладони на дверь. Таджима то ли ощущает прозрение, то ли должен набраться времени для контратаки, но все же уходит. А Мадара опускается за стол и невидяще смотрит на документ. Когда-то он заменяет скорбь на ярость. Теперь после таких столкновений весь оставшийся день проходит в бешенстве и крайне бесполезно. Он, подстегнутый ситуацией, решает все-таки разобраться в архивах, чтобы хоть чем-то отвлечь себя от желания свернуть Таджиме шею. Сакура воспринимает идею с энтузиазмом. Так и начинается эпопея с пылью, свитками и минимумом времени для сна. Ведь разбор архивов ничуть не отменяет ни клановых дел, ни обучения Сакуры. Ей, кстати, почему-то неуютно в оборудованном под хранилище помещении. Мадара не знает причины, но относится к этому с пониманием и не оставляет ее там одну. Они локоть к локтю просматривают все, до чего дотягиваются, и Мадара уже успевает подумать о Хашираме. Но спустя несколько недель поиска им все же везет. Как оказывается позже, весьма сомнительно. Потому что, с одной стороны природа таких лесов становится чуть более понятна, а с другой… Мадара видит в Сакуре воскресшее желание навестить старого знакомого. Он не умеет утешать, но Сакуру достаточно прислонить к себе и просто не мешать ей плакать, чтобы она через некоторое время успокоилась. Мадара отвечает на прикосновения, гладит теплые плечи и старательно пытается прекратить думать о том, что делает это еще и для себя. И то, что Сакура не отталкивает его руки, только ему их развязывает. В тот вечер он возвращается от Хаширамы, который взял обыкновение требовать приглашение на свадьбу или предлагать сомнительные советы. Мадару доводит это до нервного тика. Сакура тогда навещает его под вечер с очередным экспериментальным отваром, а после непринужденно болтает о том, как все-таки здорово иметь в друзьях лекаря. Мадара, подперев рукой голову, слушает ее внимательно. В такие моменты он чувствует безмятежность, обнуляющую предшествующее напряжение. Самое то после настырного Хаширамы. Она садится рядом и со смехом пересказывает ему что-то, что ускользает от слуха. Мадара отстраненно размышляет о словах все того же Хаширамы. Прав ли он со своим желанием держаться в стороне? Сможет ли он наблюдать, как Сакура становится ближе к кому-то другому? Он рассматривает ее, сидящую ровно и с правильной осанкой, но то и дело принимающуюся жестикулировать. Несмотря на уроки этикета, Сакура почти всегда находится в каком-то мелком движении. Вот она, например, поднимает брови и взмахивает ладонью у его носа. — Ты можешь сказать мне, что устал, а не делать вид, что слушаешь, — улыбается она понимающе, когда Мадара фокусирует взгляд на ее лице. — Тогда ты уйдешь, — думая о другом, говорит он о честной причине. Сакура фыркает и поднимается, смотря на него сверху-вниз с улыбкой. — А я и так ухожу. Мадара впивается в нее взглядом и не отводит, пока встает сам. Если это такой способ попрощаться, то он не согласен. Что-то в нем вспыхивает. Пока он пытается вспомнить, что последнее она сказала, прежде чем помахать у него перед носом, Сакура наблюдает за ним с интересом. — Куда? — признав, что воспоминания не пробудятся, спрашивает Мадара металлически. — К Рю-сану, я же говорила. Он хотел травы перебрать, — она пожимает плечами, а в ее тоне сквозит легкое непонимание. Мадара опускает веки, позволяя себе секундное облегчение. Да, пожалуй, действительно стоило вслушиваться. — Что-то не так? — аккуратное, почти точечное, прикосновение к руке выводит его из мыслей. Мадара открывает глаза, чтобы посмотреть на нее сверху-вниз и невозмутимо ответить: все в порядке. Но Сакура стоит совсем близко, от нее слабо тянет какой-то горечью, то ли полынью, то ли какой еще травой. Она смотрит как и всегда — с теплым участием, будто он все еще в ее лесной хижине лечится от колото-резанной. Внутри все сжимается в пружину. Мадара не перекладывает ответственность на случай и на эмоциональную вымотанность. Он наклоняется к ней, чтобы поцеловать, совершенно осознанно. Оттолкнет — он примет. Ответит — он успокоится уже. Сакура хлопает ресницами, а потом неловко пытается прижаться ближе. И Мадара отпускает напряжение во всем теле, разрешая себе наконец-то прикоснуться к ней так, как хочется. Она не умеет целоваться, отвечает скованно, едва не прикусывает его за язык, а потом все-таки прикусывает и фыркает ему в рот. Черт бы ее побрал... Мадара сам едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. Приходится сбавить темп. Она смотрит на него удивленно круглыми блестящими глазами, когда Мадара остраняется. Впрочем, стоит ему прижаться губами к нежной сливочно-белой линии шеи, не прикрытой воротом платья, как Сакура ахает. Не шарахается, что он готов предусмотреть и вовремя отступить, а запрокидывает голову, зарывается в его волосы. Мадара слышит почти кошачье мяуканье, чувствует прошедшую по ее горлу вибрацию… Остановиться сложно, особенно когда требовательно притягивают ближе, цепляясь за загривок худыми, но неожиданно сильными пальцами. Сакура легко переступает через обрушившееся на пол платье и позволяет поцеловать себя снова. Все еще ждущий момента, когда она захочет остановиться, он так его и не получает. Узлы контроля слабнут, и Мадара поддается. От тесного и влажного тела, охотно оплетающего его собственное, он будто на время теряет разум. Входить в нее, с каждым движением бедер следить за выражением лица, ловить выдохи и прислушиваться к стонам — Мадаре приносит это удовольствие большее, чем он обычно получает от секса. Даже если приходится быть осторожнее в несколько раз. Она целует его ласково и просяще, царапает ему спину, когда Мадара двигается чересчур резко для нее, запрокидывает голову, а чувствуя финал, выдыхает гортанно и трогательно. Мадара еще долго держит ее в руках, вслушиваясь в звук чужого дыхания, и ждет, сам не зная, чего. То ли слез, то ли неловкого признания в ошибке. Но Сакура, опустившая голову ему на грудь, молчит и, кажется, засыпает. Утро — следующий рубеж. Мадара, к своему удивлению, просыпается позже нее. У него первая мысль — сколько работы ему нужно сделать сегодня. Сакура вкрадчиво и настойчиво укладывает его обратно. Что же. Мадара наслаждается утром впервые за очень долгое время, рассматривает ее, слушает, гладит светлую кожу, делает заметку быть аккуратнее — темные пятна не то, что стоит оставлять на ее теле. Она льнет к нему доверчиво и так же доверчиво делится тем, что сама считает, очевидно, очень ужасным. Доверие, считает Мадара, чувство не менее опасное, чем любовь. Поэтому он не раздает его, как Сакура. Но она, наверное, и не заботится о выборе. В ее картине мира те, кто хорошо общаются с ней, получают доверие автоматически. Целуя ее, Мадара не чувствует никаких изменений от рассказа о волшебной траве. Намерения не всегда создают выбор. Сакура Харуно когда-то выбирает его отпустить. Свадьба? Свадьба — то, что приводит Сакуру в ужас. Если Мадара думает, что они справятся с этим даже легче, чем с поиском в архивах, то как же он ошибается. Она, обозрев весь фронт работ, сначала честно пытается участвовать в обсуждении и в планировании. Но потом, только завидев распорядительницу, она просто растворяется на местности. Мадара как-то видит это своими глазами. Вот она есть — вот он моргнул, а ее уже нет. — Сакура, это просто надо пережить, — снисходительно сообщает он ей, когда ловит ее в кленовой роще. Она роняет какую-то книгу и чуть не падает с ветки дерева сама, когда его слышит. Очевидно, Сакура считает, что Мадара не в курсе, где она может спрятаться на территории клана. В конце концов, к Рю-сану он уже заходил. — Слишком много всего, — морщит нос она, смотря на него недовольно сверху-вниз. — И если бы это еще было интересно или полезно! Мадара, который выкраивает полчаса в своем расписании, чтобы поговорить с ней сейчас, опускает веки и честно пытается справиться с ироничным смешком. Она — не слонокожий Хаширама и не Обито, с которого стекает все, включая самые строгие внушения. С ней приходится стараться быть… деликатным. Для него это новый опыт. — Спускайся, — пропуская вздох, предлагает он. И Сакура соскальзывает ему прямо в руки. — Давай ненадолго сбежим, — нашептывает она ему в висок и обнимает за шею. Мадара, так и не поставивший ее на землю, вздыхает снова. Отказать ей, если учесть его собственное нежелание возвращаться в кабинет, он не может. Рассматривающая его лицо внимательно Сакура тут же ловит какие-то мимические отблески согласия и запечатлевает поцелуй прямо на шраме. Непонятно, чем ей так нравится эта щека, но Мадара успевает привыкнуть и даже перестает дергаться. В густом лесу, начинающемся за владениями клана, сухо и свежо. Сакура снимает обувь и шуршит опавшей еловой хвоей босыми ногами. Она пропускает сквозь пальцы низко обвисшие ветви деревьев, скользит ладонями по старым, где-то поросшим мхом, стволам, всматривается в кроны, запрокинув голову. Мадара неспешно идет рядом и следит за тем, что может попасться ей под ноги. Его помощь не слишком требуется, потому что Сакура легко и вслепую перешагивает через острые сучья сломанных ветром веток, обходит ямки и подозрительные маленькие холмы. Она будто погружается в пространство и ощущает каждую хвоинку под ступней. Ощущение, что однажды она все-таки исчезнет, уйдет в свой лес, не смотря на всю его опасность, сдавливает Мадаре внутренности. Но Сакура оборачивается. На ее лице пляшут тени и солнечные просветы — она запрокидывает голову. Цепкие пальцы мажут по его запястью, доверительно сжимают ладонь, и Мадару немного отпускает. Они выбредают на поляну. Даже не на поляну, так, на небольшой просвет посреди исполинских деревьев, тянущихся вверх с незапамятных времен. Ветер шумит кронами. Сакура запрокидывает голову, как если бы вслушивалась, и вдруг улыбается. — Скажем «да», и это будет считаться, — предлагает она, разворачиваясь к нему и протягивая вторую руку. Мадара понимает, о чем она, и с усмешкой берет ее пальцы. Нет, от официальной церемонии это ее не спасет. Но пока он промолчит. Потому что Сакура, его Сакура, смотрит без улыбки. В серьезных и ставших темнее глазах невозможно что-то прочесть. Впрочем, настораживающее ощущение развеивается, как только она прислоняется к его плечу лбом. Мягкое и ловкое движение, которое Мадара фиксирует скорее постфактум. Солнечная девочка, которую он присваивает, пахнет совсем не солнечно. Какие-то горькие травы, палые листья, острые приправы — все соединяется в один шлейф. И, когда вокруг взвихривается ураган, запах окутывает их обоих с головой. Осенние ветра Сакуры все еще с ней. И это даже не зависит от сезона... Ощущение, что так быть не должно, вкрадывается Мадаре в сознание, но он отгоняет его. В тот момент Сакура обнимает его, и ему хочется ответить ей и не тревожиться. Он и отвечает, заодно нашептывает ей в макушку, ехидно улыбаясь, что официальная церемония все равно состоится. Церемония проходит идеально. Стоит умолчать, сколько для этого приходится приложить усилий и времени... Кроме главнокомандующего, который приходит на нее вместе со своей женой, гостей извне нет. Сакура, чудесно выглядящая в традиционном наряде, очаровывает чету Сенджу всего за час непринужденного общения. Наблюдающий за ними сквозь пальцы Мадара тщательно сдерживает улыбку. — Знаешь, я всегда думал, что ты выберешь кого-нибудь… — позже говорит ему Хаширама, рассматривая карпов в его пруду, и паршиво улыбается, — либо бесцветного, либо себе под стать. Но я смотрю, выбирал тут не ты. Мадара не уверен, что понял правильно первую часть его рассуждений. — Твой отец, наверное, в бешенстве, — добавляет Хаширама с озорным отблеском на карей радужке. Мадара не знает. Его и не особо интересует это. Таджима присутствует на церемонии, но по его сосредоточенному и внимательному лицу невозможно что-то понять. Впрочем, отсутствие попыток расстроить их свадьбу можно считать за смирение. — Спасибо, что пришел, — отвечает Мадара, обтекаемо уходя от попытки вывести его на откровенность. Церемония ставит все на свои места, и впервые за спиной Сакуры больше нет шепотков. Новый статус, кстати, на нее совершенно не действует. То, что она становится его женой, внезапно дает ей еще больше возможностей вытянуть его с рабочего места или с собрания. А еще дает карт-бланш на полную заботу о здоровье, и вот чего стоит опасаться. Мадара начинает спать столько, сколько положено, есть столько раз в день, сколько нужно, а не сколько вспомнит… Сакура может появиться у него в кабинете в разгар рабочего собрания, вежливо всех выставить и заняться восстановлением баланса. На любое возражение со стороны она заявляет, что его жена, и это качество позволяет ей приходить и обеспечивать мужу перерыв. Старейшины прячут улыбки и смешки, Таджима, который, не смотря на потерянную половину влияния, все еще входит в клановый совет, кисло кривится. Но никто не протестует. У Мадары есть подозрение, что если кто-то попробует — Сакура попросит свои ветра немного подпортить обстановку в кабинете. Это и так чересчур часто случается. На почве рабочего времени они ругаются так, что дрожат стены, а ее чертовы ветра при малейшем повышении голоса врываются в окно и разносят комнату. Потом, когда Мадаре и Сакуре вдвоем приходится разбираться с беспорядком, они естественным образом мирятся. Но осадок остается. В заботах о том, чтобы совмещать личную и рабочую жизни, Мадара проводит практически все время, а когда все постепенно налаживается — чуть расслабляется. Как потом оказывается, зря. Потому что через пару месяцев появляются кошмары. Виноват ли тот простой ритуал в лесу или Сакура просто окончательно решает остаться рядом? Мадара может попробовать выяснить. Но архивы клана перерыты на эту тему им еще с Сакурой, и записей о таком нет. Просить Хашираму… Он пока не знает, стоит ли, учитывая, как тот общается со своей женой, а его жена — с Сакурой. Что-то заставляет его скрывать кошмары, то ли предвидение, то ли здоровое опасение, что она решит наведаться в свой старый домик. Если она захочет сделать это, он не сможет запереть или запретить. Может, запрет и позволит ему удержать ее, но только не ее доверие. За проведенное вместе и почти вместе время Мадара понимает: Сакура воспринимает приказы немного не так, как должна. Вспомнить хотя бы злосчастный и благословенный одновременно разговор с Таджимой и разговор об уместности Обито как преподавателя... Скажи ей: «нет», — и она найдет способ получить «да». Сакура иногда кажется ему мягким и теплым человеком, который не способен на резкие выходки. Но Мадара всегда одергивает себя, напоминая, что она жила, а потом выживала в лесу в одиночку, умудрялась держать на коротком поводке волка, ловить звезды и поднимать температуру воды до кипения. Теперь ей не нужно защищаться или выживать. Но Мадара знает по себе: старый опыт как забывается, так и вспоминается. Меньше всего ему хочется однажды узнать, что ее нет на клановой территории. В конце концов, не Мадаре бояться разумных деревьев. Лес грозит ему уже не один месяц. Но в реальной жизни не появляются ни живые корни, ни говорящие кроны. И если сначала он ждет, то позже убеждается: либо лес собирается нанести удар в самом конце, либо что-то большее, чем кошмары, не последует. Сейчас он знает, что должен сделать. Сакура лежит под его рукой, прислоняется спиной к его груди, и Мадара машинально вслушивается в звук ее пульса. Она всегда знает, когда ему требуется передышка. Она приносит в его жизнь гораздо больше жизни, чем мог бы привнести он сам. Она доверяет ему с самого начала, и Мадара не может ее подвести. Любовь в нем — нож и холод, острозубая пасть и забивающая легкие полынная горечь. Ласковое шелковое касание лезвия и вкрадчивый утренний туман. Отблеск зеленого, замеченный краем глаза. Острые лопатки и черные, светлеющие к концам, ресницы. Любовь — это то, что Мадара вряд ли научится контролировать и отделять от разума. Он хотел бы знать, что такое любовь для Сакуры. Но ни Сакура, ни он сам, никогда об этом не говорят. Мадара не уверен, что произносил это слово вслух при ней. Каждый раз, когда для этого время и место, когда действительно стоит сказать, он не может вытолкнуть из себя звук. Смешно. Он может становиться голосом, говорящим о самых жестких мерах, но не может выдавить из себя чертовых три слова. Сакура — как понимает — и не спрашивает. Она принимает вместо слов любые прикосновения и проведенное вместе время. А сейчас она дышит глубоко и медленно, изредка вздрагивая, будто и ей снится что-то нехорошее. И Мадара не знает, как защитить ее, если вариант с бессилием леса, на самом деле, желаемое, а не действительное. Она вздрагивает во сне, и он приоткрывает глаза и прислушивается лучше. Нет, не просыпается… Кошмары у Сакуры — что-то новое. Может, замерзла?.. Мадара, привстав, проверяет, накрыты ли ее ноги одеялом, и ложится обратно. Ноги, не смотря на ее привычку раскрываться, укрыты... Неужели все-таки кошмары? Он со вдохом убеждает себя не бить тревогу раньше времени. Мадара еще недолго лежит без желания погрузиться в сон и без движения. Сакура спит, вжавшись в него, и больше не вздрагивает. Ее волосы разметаны по подушке, а рубашка, которую она носит вместо пижамы, сползает с острого плеча. Мадара не подвержен приливам нежности, но сейчас что-то внутри не разжимается. Он накидывает на ее плечо одеяло и обнимает, закрывает глаза, понимая, что должен сделать. Мадара Учиха готовится к тому, что огонь скоро вспыхнет.