Существительное без прав на местоимение

Нура однажды проснулась с мыслью о том, что хочет холодный кофе, который называется как-то на «ф» и Кристофера Шистада, которого даже звать не нужно, приходит по одному взгляду, не сильно прицениваясь. И от этого на душе стало легко-легко. Нура хорошая девочка и различает «хочу» и «сделаю». Она добавляет холодную воду в горячий чай и пишет Эве «Доброе утро, солнце», потому что Мун, на самом деле, напоминает яркую теплую звездочку, немного запутавшуюся в голых телах, алкоголе и себе, но звездочку. Нуре нравится замерзать в сброшенных звонках Вильгельма и свитерах крупной вязки, под которые пробирается ветер и чужие слова о том, что ей нужно отвлечься. Под красной помадой словно вышито Брошенка, но это не так. Нура сама ушла, и она имеет право улыбаться и отвечать, что ей за-ме-ча-тель-но, когда Вильде предлагает новые ошибки в виде мальчиков и стаканчиков с чем-то горчичным на дне. Нура редко не может придумать, что сказать, потому что в запасе два с половиной свободных языка, но сама она словно связанная, когда на чистом английском приходит «можешь не ждать. не вернусь». Нура думала, что она хозяйка одной комнаты в общежитии, кухни, первой парты в классе испанского и ситуации с Вильямом. Но всё тот же английский упрямо решил доказать ей, что она сама больше не родная, вместе с Осло, школой Ниссена и клише-любовью плохого мальчика и хорошей девочки. Нура хочет разреветься, поговорить с девочкой-солнцем, холодного кофе, который называется как-то на «ф» и Кристофера Шистада. И в этот раз она не уверена, что различает «хочу» и «сделаю».

***

Нет никаких полезных завтраков, красных губ, мыслей и сообщений, когда Нура всё еще улыбается и шепчет «Фраппе» с подсказки баристы в одной из кафешек, которая считается хорошей, потому что там дают крышечку на стаканчик, если просишь с собой, и трубочку тусклого цвета, чтобы удобнее было затыкать собственную жалость. Нура игнорирует пытливые взгляды и прячет содранный серый лак на ногтях. Ей бы спрятать печаль в глазах и паузы между словами, но не умеет. Поэтому от мастер-класса Саны не отказывается, когда та за ручку, как мама первоклассницу, отводит в пустой класс и смешивает банальные фразы с искренностью, заправляя всё когда-то её же мыслями. Нуре смешно и фальшиво, когда команда Лузеров с ней на борту плывет на вечеринку Пенетраторов, покупая дешевый алкоголь на деньги и доверие родителей, которых никогда не было, и от этого почему-то больше не холодно. Нуре спокойно, когда Кристофер Шистад зажимает двоих девочек в углу, целуя их с языком и желанием. Ей он не нравится. От него просто спокойно. Как когда-то возле мамы с папой. Он, возможно, интересует её как толстовка, подаренная Вильямом. А возможно, как клише, которому еще не нашлось объяснение. Её лондонская любовь никогда не была глупа и в лучшие друзья не могла выбрать себе мальчика, который кроме как будку для поцелуев из себя ничего не представляет. Нура не верила в слова Магнуссона о том, что Крис просто избегает себя. Ей казалось, что избегает он всех остальных, складывая в рюкзак книгу Эриха Фромма и журнал старшей школы Ниссена по списку от А до Я к себе в постель. Они говорили о лучшем друге Лондонской любви лишь раз, когда парень поздравлял Криса с днём рождения и шептал ей в шею что-то о том, что Шистад из тех, кто нравственные принципы режет собственными, не определяя себя, потому что «самоопределение исключает возможность саморазвития, Магнуссон», а Нура тогда смеялась, потому что не могла поверить в то, что мальчик-модный журнал претендует на звание толкового словаря своими философскими фразами. Нура Амалие Сатре откровенно хочет абонемент в библиотеку, где выдают Кристофера Шистада, потому что на дом брать страшно, а часов работы не хватит, чтобы за одни сутки, установленные профсоюзом, понять это произведение без жанра и предупреждений, но с одним возрастным ограничением на ближайшую вечность. Нура подходить и говорить не собирается. В голове нет ни плана, ни стратегии. Но наверное она смотрит долго и отчаянно, потому что даже под чем-то высокоградусным, блондинистым и с четвертым размером груди, Шистад ловит её взгляд и, кажется, всё понимает. Улыбается так по-доброму, как улыбаются психологи на фразу «меня никто не понимает». Словно он всё-всё-всё знает и поможет. Он подмигивает ей, делая глоток чего-то горчичного из стакана без крышечки и тусклой трубочки. И от этого на душе неожиданно спокойно-спокойно