Dragon's place: MobPsycho100

      — Хочешь сказать, ты продолжаешь сталкиваться с «другим собой»?       Шигео утвердительно кивает на вопрос Рейгена. С событий средней школы ничего особо не поменялось: как и сказал шишо, однажды наступит момент, когда он сможет принять себя, целиком, со всем, что ему в себе не нравится и чего он сам в себе боится. Те, кто понимает, что нет и не будет в жизни человека ближе, чем ты сам, через это проходят, через то самое заветное принятие и обретение если не гармонии, то понимания, что ему необходимо для равновесия. В теории всё кажется элементарным. Шигео понимает, что ничего простого в подобной задачке нет. Тем более, когда борьба, ведущаяся в твоей голове, больше не кажется тебе надуманной и обретает своё собственное лицо. Идентичное с твоим, но другое.       — Хм… — Рейген задумчиво затягивается, поднеся к губам сигарету, зажатую меж пальцев. Шарф, небрежно повязанный вокруг шеи, спадает с плеч неровными волнами, не скрывая от чужих глаз покрасневшие на морозе кончики ушей и бледную шею. Шишо во время зимы прячется за серыми, угольными тонами, теряет оттенки вместе с природой, выкрутившей цветовой спектр до низкой чувствительности и повсеместно выбелившей пейзаж. Ему, кажется, нравится сливаться с фоном, когда обратного не требует работа. Рейген выгибает бровь, вновь поворачиваясь к Шигео, и на мгновение кожа мужчины зажигается в свете электрического фонаря, посыпая профиль тусклыми серебряными искрами. У Шигео с губ срывается рваный выдох. — Он же твоя половина. Неужели совсем не похож на тебя?       Глаза. Глаза у Рейгена остаются тёплыми даже в зиму. Словно чёрный листовой чай с мёдом.       — …у него на многое своё мнение, не совпадающее с моим, — Шигео отводит взгляд, встречаясь со снегом, мерно скрипящим под ботинками. Голос его насилу лишён эмоций — тех, что диктуют ему импульсивные действия и запускают сердце бешено колотиться. Годы идут, а легче справляться с чувствами не становится — не потому что он, как раньше, не знает, что с ними делать, и как их выражать. Очень даже знает; вот только сейчас не время, что бы там ни говорил кое-кто, запертый в его голове и разделяющий с ним каждую секунду жизни. Шигео видит, как пепел, что стряхивает длинный узловатый палец, осыпается, смешиваясь с рыхлым покровом. — …но есть вещи, в которых мы солидарны.       Рейген, удивлённый, замедляет шаг; фильтр остаётся в миллиметре от приоткрытых сухих губ. У Шигео под рёбрами — колкий комок, впивающий иголки в мышцы без предупреждения, каждый раз, когда взгляд задерживается на румяной окантовке скул. Рейген притворяется бесцветным, но Шигео давно смирился с тем, что каждую зиму его взгляд приковывает к себе лёгкий румяный налёт, контрастирующий на блёклом лице.       Шигео медленно выпускает скопившийся в лёгких воздух. На грудь всё равно налегают чувства.       — Вам стоит искать больше общих тем для разговора, — простодушно улыбается Рейген, наконец, выбравшись из паутины задумчивости. Бесшумный шорох опадающих хлопьев едва ли тише твёрдых слов Шигео:       — Мы знаем.       Рейген вряд ли слышит — ничего страшного.       — Думаю, ты найдёшь куда больше общего с самим собой, чем сейчас думаешь. Семнадцать лет — то ещё приключение для нервов, — он усмехается, и его голос звучит бодро, вовсе не обманчиво — с послевкусием искренней, сильной веры в парня, шагающего подле него. От его слов и горячо, и горько — семнадцать лет… Как долго ещё придётся ждать, чтобы научиться справляться со скрипом свежего снега, со светло-карим оттенком глаз и мужскими руками, отрицающими существование перчаток? Год? Четыре? Больше? Сигаретный дым обдаёт лицо, и Шигео намеренно дышит глубже — ему нужно перебить мысли. Та самая, шероховатая, красная от столкновения с минусовой температурой, ладонь размахивает у него перед носом, и Рейген поспешно извиняется: — Вот зараза, ветер не в ту сторону подул. Прости, Мобу. Давай поменяемся…       — Ваш дом, шишо, — прерывает суету Шигео. Вместо ответа на растерянно-вопросительный взгляд он указывает на подъезд, томящийся в сумраке.       — А, — Рейген моргает. Считанное мгновение, но Шигео успевает уловить: разочарование — нечто маленькое, но вовсе не пустяковое, как может показаться со стороны. Ладони, сунутые в карманы куртки, непроизвольно сжимаются в кулаки. Рейген снова прячется за широкой улыбкой. — Точно. Дойдёшь сам?       — Дойду.       — Молодец, — Рейген бесцеремонно треплет парня по волосам, взъерошивая, пока Шигео не позволяет себе прикрыть веки. Ему нельзя — иначе утонет. Выплыть будет трудно. В Рейгене много, много доброты, даже если он сам о ней забывает; от неё щиплет глаза. — Ладно. Так что, как я и сказал, всё будет хорошо. О чём вы говорили в последний раз, когда пришли к согласию?       В темноте не должно быть видно то, как блестят медовые капли в чужой радужке, но Шигео видит.       «О вас».       Шигео качает головой.       — Не помню.       Чёрное пальто скрывается за железной дверью подъезда. Та закрывается с вежливым, тихом щелчком.       Шигео падает спиной в сугроб.       Небо чёрное. Звёзд из-за фонарей не видно — вместо них крупные влажные хлопья снега, пушистые, таящие через секунду после соприкосновения с пылающей кожей. Тихо. Только два голоса резонируют.       «Он красивый сегодня».       Пар срывается с губ.       — Очень.       В голове шепчут на грани нежности.       «Зимой он курит больше».       — И закрывается в себе чаще.       «Его глаза…»       — …потрясающие.       Одно сердце, два голоса:       — «Я люблю его».