Some Less Than Others

Возвращаясь в Харлан во второй раз, после того, как Дэн предложил взять его обратно, обращаясь с ним, как с ребенком, оказавшися неготовым к усыновлению, Рэйлан чувствует себя и нелепо и гордо, безусловно тяготея ко второму. Ну, по крайней мере, первую половину своего возвращения на родину. Арт не избавится от него: не сейчас, не таким образом. Это дерьмо его уже достало — сперва Гарри Арно, пославший его преподавать в Глинко, затем перевод в Майами, хотя каждый раз он просто делал свою работу настолько хорошо, насколько было возможно. И все прекрасно знают, что маршальская служба нуждается в ком-то вроде него, кто будет принимать сложные решения и использовать свой выданный ему пистолет, когда потребуется, даже зная, что после его станут тыкать в это носом. И Харлан тоже, безусловно доказано нуждается в маршале вроде него. Значит, раз уж он возвращается туда, Рэйлан позаботится обо всем скопившемся за двадцать лет мусоре и тогда уже уедет навсегда. Потому что сам захочет, а не потому, что он дикая лошадь в глазах своего начальства. Первое, что он делает по возвращении в Кентукки, это звонок Эйве с целью выяснить, не решились ли кто-то из людей Бо попытаться сделать что-нибудь неумное, пока его не было. Затем, Рэйлан едет домой, чтобы наконец-то забраться в кровать после двух бессонных ночей. Но снова оказавшись в своем мотельном номере, он стоит в меловом силуэте, глядя на пятна крови Арло на своих простынях. Рэйлан медленно вытаскивает обратно ключи от машины из кармана и смотрит на них. Он наверное мог бы поехать к Эйве (просто для сна, у него нет энергии для других вещей), если спасение от казни свекром-наркобароном как-либо склеивает отношения. Или он мог бы поехать в офис маршальской службы, чтобы обсудить с Артом свой не-перевод. Но вместо этого Рэйлан едет в госпиталь, в который, скорее всего, должны были принять Бойда. Медсестра ночной смены опасается его, после того, как припоминает его имя, потому что он оказывается тем самым маршалом Рэйланом Гивенсом, который не может и дня прожить без того, чтобы вызвать за кем-нибудь скорую, и Рэйлан слишком устал, чтобы чувствовать раздражение или стыд по этому поводу, или хотя бы острить про открывающиеся медперсоналу возможности для ставок. Она отказывается пускать его в палату к Бойду, неубежденная даже его служебным значком, но Рэйлан не приехал сюда, чтобы быть развернутым ни с чем, и в итоге уламывает медсестру на то, чтобы она хотя бы сказала ему о состоянии Бойда. Медсестра поджимает губы. Она объясняет ему, что Бойд не только потерял много крови, но еще и был избит ранее. Рэйлан готов поспорить, что тут не обошлось без Бо, и его руки сами сжимаются в кулаки. Он думает о том, что Бойд чертов идиот, раз продолжил вот так запросто шляться после воспитательных мер от своего папочки, и о том, что Бойд всегда демонстрировал выдающуюся силу воли и высокий болевой порог, из-за чего выглядел устрашающе в детстве, но при этом вечно слишком поздно спохватывался о своем самосохранении. И еще о том, как Бойд был готов быть убитым, чтобы что-то доказать, и в результате этого был на волосок от встречи со своим Создателем, что очень сложно забыть, особенно когда Рэйлан все еще переживает эту дрянь в своих кошмарах. Рэйлан понимает, что у него должно быть убийственное выражение лица, по взгляду медсестры. Он заставляет себя выдохнуть собравшееся в груди напряжение и уверенно говорит себе, что у Бойда Краудера девять жизней. Что он всегда восстанавливается. И этому простому, неоспоримому факту удается утихомирить смерч его тревоги. После Рэйлан спрашивает медсестру о часах посещений в больнице, стараясь при этом звучать как можно более вежливо и уравновешенно, а узнав, что нужно, прикидывает, что может остаться досыпать оставшиеся до утра часы в приемном зале. Затем они слышат Бойда, требующего через дверь, чтобы Рэйлана впустили.

***

Бойд не станет следующей Мисс Кентукки, но он выглядит гораздо менее плохо, чем Рэйлан ожидал. Может быть, тут игает роль, что на этот раз в его груди нет пулевого отверстия. Они перешучиваются на эту тему, когда медсестра, скрепя сердце, оставлят их наедине, не в состоянии дать отпор сразу им обоим, когда они настаивают на посещении. Когда Рэйлан задает Бойду вопрос о том, почему он не додумался искать медицинской помощи ранее, Бойд становится более серьезным и говорит ему, что был слишком занят. «Копал могилы». Рэйлан надеется, что это метафора, но не может не приставать взглядом к черной земле под ногтями Бойда. Бойд помогает ему сменить тему, спрашивая о состоянии племянницы Джио и о том, привели ли переговоры во Флориде к мирному разрешению. — Картель оставит меня в покое на время. Если никто, и под этим я подразумеваю тебя, Бойд, не разворошит угли. — Уверяю тебя, Рэйлан, прямо сейчас я истощен настолько, что любое телодвижение дается мне с усилием. — С учетом того, что здесь тебя продержат только несколько следующих дней, мне не полегчало, нет. И это еще если ты сам не ускользнешь из больницы. — Бойд фыркает, как делает обычно, когда раздражен тем, что его подловили, но уголки его губ все-таки приподнимаются в маленькой лукавой ухмылке, сообщающей Рэйлану, что тот тем не менее рад, что Рэйлан знает его настолько хорошо. — Но часть про усталость я понимаю. Я сам валюсь с ног, и если не посплю немного, то следующему безмозглому преступнику придется со мной действительно тяжело. Но еще одна вещь, которую я должен прояснить до того, это куда ты пойдешь отсюда. — Вопрос всех вопросов, разве нет? — Бойд, в интересах ясности, я имел в виду буквально, ногами. Рэйлан догадыватеся, что Бойд, скорее всего, будет уклончив, то есть, еще уклончивее обычного, если он не размягчит его прежде чем спрашивать про месть за папочку. И, на самом деле, Рэйлану искренне интересно, где Бойд собирается основывать свою следующую церковь, или группировку, или кружок любителей пиротехники. — Зачем тебе оно, Рэйлан? Уже планируешь свой следующий добрососедкий визит с бутылкой своего лучшего бурбона? Или твоему боссу хочется еще раз перетрясти мое скромное имущество? — Ты взрываешь что-нибудь и убиваешь кого-то, я привожу с собой друзей из офиса, да. Ты же знаешь, как оно работает. И это ты пришел ко мне с визитом в последний раз. Я ведь не мог так сильно тебя ударить, Бойд. — «Благостны раны, нанесенные друзьями нашими». Ты знаешь, я никогда не понимал это выражение до конца, но то, как самоотверженно ты пытаешься уберечь меня от бедствий всеми доступными тебе методами, точно было просвящающим в этом отношении. И болезненном в других, — рассуждает Бойд задумчиво, не прилагая никаких усилий, чтобы привлечь внимание к своему носу, на который пришелся удар Рэйлана на стоянке, и все-таки ухитряясь его привлечь. Рэйлан задирает брови, развеселенный, гадая, циркулируют ли сейчас по кровотоку Бойда достаточно обезболивающих, чтобы затуманить его ум или как раз-таки недостаточно, потому что он честно не может сейчас определить это. С другой стороны, Рэйлану ясно, что он готов поддаться сентиментальному побуждению, росшему в нем с «мой единственный друг, оставшийся в этом мире» и улыбки через плечо с сидения в машине, и если это случится, то он сядет на место у кровати Бойда, и они наверняка будут говорить и говорить, пока медсестра не выгонит его из палаты, потому что ему все равно нечем заняться до утра, и оно будет прям как те разговоры много лет назад, которых ему действительно не хватало. — Ладно, Бойд. Как бы меня не восхищало слышать, что я снова каким-то образом играю роль твоего божественного громоотвода, не могу не заметить, что ты все еще не дал мне ответ. — Мой ответ очевиден. «Куда-угодно», ведь дома у меня не осталось. — Но разве же ты не единственный наследник дома твоей семьи? — Мой папочка отрекся от меня перед своим уходом, и пусть оно, возможно, и не скажется на моем юридическом статусе, это точно сделает меня нежеланным для определенных сущностей, которые ты, возможно, отсутствовал слишком долго в наших местах, чтобы принимать в учет. Рэйлан ухмыляется. Он мог бы запросто пошутить о том, что Бойд слишком стар для того, чтобы верить в те хиллбилли-страшные сказки про призраков, но он еще помнит, как его затылок холодило во время их детской экспедиции в дом вымерших Григзбис. И кроме того, дело необязательно только в суеверии, Бойду может быть сейчас просто сложно признать, что он будет скучать по своему папочке, как бы дерьмово Бо не справлялся со своими отцовскими обязанностями в последнее время. Это не то, как я хотел, чтобы все сложилось, сын. На какую-то секунду Рэйлан без причины хочет рассказать Бойду, что Арло собирался выстрелить в него прошлым вечером, но решает, что эта их разделенная рана еще слишком свежа, чтобы ее бередить. Поэтому, в конце концов, Рэйлан ничего не говорит — только ухмыляется. Бойд продолжает рассуждать о будущем своего наследства. — Если мой папочка не заставил кузена Джонни заплатить своей жизнью за свои мятежные чаяния, то он и будет по праву владеть резиденцией Краудеров. Если нет, то пусть этот дом отойдет призракам, как все прошлое. — Погоди секунду, — Рэйлан хмурится, ухватив мысль. — Ты пытаешься сказать мне, что больше не чувствуешь себя Краудером? Бойд умолкает, смотрит на него и моргает. — Да, именно так, Рэйлан. Это, как бы удивительно оно не казалось, и означали мои неоднократно повторенные слова о чувстве потерянности. — Хорошо. Тебе должно быть уже лучше, если сарказм о чем-то говорит. Может, тебя выпишут утром. Рэйлан пытается вести себя непринужденно, но не может ничего поделать с беспокойством о том, что только что услышал. Вся тема корней и семьи значила для Бойда всегда гораздо больше и совсем другое, чем для него. И раз он заявляет, что больше не чувствует себя Краудером, то это действительно говорит многое о его предполагаемом «чувстве потерянности». — И если ты не хочешь составить мне компанию вплоть до того момента, — за что я был бы признателен, но я уверен, что твой начальник предпочитает, когда его маршалы высыпаются, — давай же вместе взглянем на то, с чем меня оставляют обстоятельства. — Главное держи в уме, Бойд: если что, я всегда легко могу засунуть тебя обратно в тюрьму. — Или сделать меня уполномоченным, как ты сделал с Дьюи. — Прости, я боюсь, у нас закончились вакансии. Но что я тебя отвлекаю от твоего бомжового, в смысле, отшельничьего монолога. Продолжай. — Очень интересно, что ты упомянул это сейчас, Рэйлан, потому что я не думаю, что имею какое-либо право просить церкви приютить меня, с учетом моей истории с божьими домами. И, положа руку на сердце, в моем настоящем психологическом состоянии, я считаю, что мне отчаянно не хватает и необходимого религиозного убеждения тоже. — Окей, тогда какое у тебя сейчас убеждение? Пауза. — Я не знаю, Рэйлан. Мне кажется, никакого. Рэйлан отводит глаза. Он вспоминает, как когда он посещал Бойда в больнице в прошлый раз, тот пылко объяснял ему, как Бог действовал сквозь него и его пистолет, и он не мог понять, насколько ему верит. Но это сейчас, как будто море возможностей, в котором Бойд плавал всю свою жизнь, пересохло. И это не то, что Рэйлан хотел видеть случившимся с Бойдом Краудером. Это просто неправильно. Бойд обращается к нему, и его голос тише, чем раньше: — Что можно сделать, если ты потерял своего Бога, Рэйлан? Когда на другом конце линии тишина. И Рэйлан снова загнан в роль свидетеля экзистенциальных заморочек Бойда. Он продолжает отпихивать от себя эти вопросы на темы больше самой жизни каждый день, а Бойд продолжает возвращаться к ним в их устоявшейся динамике притягивания-отталкивания. Бойд смотрит на него со своей подушки так, будто его жизнь зависит от ответа Рэйлана, и Рэйлан не чувствует себя готовым нести такую ответственность (но он ведь выбрал сохранить Бойду жизнь тем выстрелом, разве нет?). Рэйлан вздыхает и начинает говорить, подбирая слова очень осторожно. — Те же вещи, которые ты и делал всегда?.. Это кажется самой разумной идеей. Не пойми неправильно, я никогда не считал себя избранным, из-за чего мой взгляд на это все, м-м, ограничен тем, что мне не близки проблемы самоидентификации современных миссий, но… Дальше Рэйлан уже не успевает сформулировать. В глазах Бойда зажигается вдохновение. Он открывает рот и сам заканчивает предложение за него. — Но мы всегда возвращаемся к тому, кто мы такие. И в этом, пожалуй, весь смысл. Рэйлан осторожно кивает. — Да… Что-то, что-то в этом духе. Слова оседают в нем, и Рэйлан отчетливо ощущает, как что-то важное для Бойда распускается в тишине, которая следует за этим. — Спасибо, — говорит Бойд, в конце концов, и Рэйлан полу-ожидает, что тот коснется его (очень мягко), как касался в прошлый раз, месяцы назад. Но он стоит в изножьи кровати, слишком далеко для Бойда, даже если бы у того и было такое намерение. Но эмоция в его глазах говорит сама за себя. — Возможно Святой Фаддей все-таки иногда разделяет свои обязанности с другими. — Ага, может быть, он сделал меня своим уполномоченным на земле. Про себя Рэйлан надеется, что что бы не случилось дальше, оно не окажется настолько же скверным, как все то, что произошло после того, как он своим «божественным вмешательством» вложил идею в голову Бойда в последний раз. Рэйлан готовится уходить, но напоминает: — Но все, что я сказал, работает только если ты не будешь влезать в проблемы. Потому что если ты в них влезешь, то я… — Погонишь меня, как пса. Это было ясно. — Удостовериться никогда не лишнее. — Я подумаю о твоих словах. И я обещаю, что меня будет не слишком сложно найти. — А что с проблемами? Есть какие-нибудь обещания на их счет? — Неужели ты начинаешь верить мне, Рэйлан Гивенс? Рэйлан усмехается и качает головой, удерживаясь от того, чтобы сказать: «Когда уже можно было подумать, что я буду умнее этого…» Он решает уйти на деловой ноте. — Как я уже сказал, Бойд, мне нужно услышать от тебя, что ты не станешь лезть в этот осинный улей в Майами и портить все то, чего мне удалось добиться сегодня ночью. Чтобы если что, ну, ты знаешь, я чувствовал себя в праве лично выбить из тебя все дерьмо, если ты соврешь. — Обещаю, что не стану. — Отлично. И в итоге, так получается, что Рэйлану остается винить преимущественно самого себя, когда Бойд переезжает в его мотель.