three is a lucky number

Некоторые встречи, даже которых тебе не хотелось — случаются, как ни убегай. Сегодня, завтра, вчера, прошлым воскресеньем. Никогда не знаешь как, и главное когда все поменяется. И потом может быть неловко, волнительно, также радостно и вообще здорово. Хотя, последнее — намного реже. Игра в рулетку. Выстрелить может в любой момент, но ты никогда не будешь готов. В наушниках играет музыка, и биты, вместе с тяжелым гитарным соло, мелкими шурупами въедаются в самый мозг. Главная улица, вход торгового центра, размером с небольшой городок. Джинсы и толстовка неопрятно висят, а маленькие ручонки полностью спрятаны под растянутыми рукавами. Со всех сторон привычной серой тенью топчутся незнакомцы. Обычные люди — каждому плевать на ближнего своего — кто-то выбирает еду на ужин, кто-то обсуждает последнюю серию сериала, кто-то прикидывает, где купить детям школьный рюкзак подешевле. Кто-то же идет, крепко взявшись за руки, и смотрит на человека рядом с собой так, будто ногу в ногу с ним шагает целый мир. Чанбин часто думает о таких людях. Часто, но сегодня не под настроение. Сейчас он инстинктивно закидывает капюшон черной толстовки на голову и сильнее зажимает пока еще не тлеющею сигарету меж пальцами. Происходит какая-то хуйня — он тысяча и еще столько же раз говорил себе, что нашел свой путь. Это его выбор, его мечта и его отчаяние. И, разумеется, он не жалеет. Ни капельки не должен жалеть. Не должен жалеть, когда босс посылает куда подальше, пускай парень и нигде не провинился. Не должен жалеть, когда за буквально ничего его смешивают с грязью, просто потому, что он попал под горячую руку. К практикантам, по идее, должны относиться человечнее, но что еще можно ожидать от разорившегося звукозаписывающего лейбла прямо в центре Сеула? Может, в этом есть и вина самого Чанбина — характер ведь у него не сахар, практикант он такой себе. Ну хоть охранник из него нормальный. Отчасти из-за того, что красть из этой дыры будет только самый отчаянный. А отчаянным нужны деньги, никак не устаревшее звукозаписывающее оборудование — такое не продашь по хорошей цене. Чанбин отчаялся примерно к шестнадцатому году жизни, но от музыки не отказался. Даже выучиться пытался. Он отлично помнит эти времена забвения. Дни, лишенные дат и границ, стены ненавистного здания, своей серьезностью больше напоминающего кутузку, а не место, где мечты амбициозных молодых людей становятся реальностью. Резь в глазах от недосыпа и состояние, когда перестаешь четко видеть дверные проемы и окна, а единственным выходом остается сжать зубы и пахать дальше. Выживать только ради самого себя и светлого будущего. Получается не у всех. В то время у Чанбина умерла мечта. Мечта, казавшаяся настолько осязаемой и явной, что первые несколько месяцев он только и делал, что зубрил, и верил — что сможет, что выучится, справится и станет кем-то. После первого же года наступило отрезвление — бессмысленность ситуации и закоренелый страх снова оказаться на улице отравили все корки сознания. Сбережений становилось все меньше, энергии и желания делать вообще что-либо не осталось и вовсе. А сроки уплаты все возвышались и возвышались — Чанбин же стремительно летел вниз. Видимо, именно тогда принцип «я все смогу» пошел нахуй. По правде, парень всегда сомневался, что ему удастся придерживаться этого принципа неукоснительно, тем не менее, он не хотел быть тем, кто бросает слова на ветер. Хотел доказать, что он не пустое место, как ему твердили в детстве. По этой причине бросить неплохой университет было не так легко. Не смертельно, конечно, если посмотреть с другой стороны, и если не учитывать чанбиново раздутое эго. Жизнь опять взяла любимую иголочку и подколола чанбинову гордость, отчего она уменьшилась на два. Зато парень попустился и вовремя понял, на что на самом деле способен, и это хорошо. Хоть на улице не оказался. Основная плотность нового, не такого престижного, но дающего возможность вздохнуть хотя бы одним полным легким училища приходилась на первую часть дня. В такие моменты Чанбин заново убеждается, что всегда чистые глаженые рубашки и вычищенные стекла очков — совершенно не его. Его место тут — в тесной студии, за любимым, казалось бы, делом, в окружении босса, страдающего ожирением, и слов. В окружении очень, очень многих слов. Слов обидных, незаслуженных и мерзких слишком много. Не только исходящих из рожи преклонного возраста беты — в голове, в прошлом, и наверняка в будущем их будет не меньше. Ничего, Чанбин привык, выработал иммунитет, хоть иногда ему и кажется, что он проснется, покрытый этими словами, как татуировками. По ощущениям, они вгрызаются под бледную кожу как татуировки — и это больно. А настоящие татуировки это, кстати, круто. Чанбин бы с удовольствием набил себе две за раз — на оба запястья, чтобы не видеть больше того, что изо дня в день мелькает перед глазами. Помнится, один хен задал весьма весомый вопрос — зачем выжигать под кожей что-то одно, если ни одно завтра не будет похоже на сегодня. У Чанбина всесветного ответа конечно же нет, но если судить чисто субъективно — набивай хоть десять за раз. Потому что в его привычной серой гравитации проходят целые года, и все равно ничего не меняется. Ему кажется, что происходит ровным счетом ничего, хоть он и находится в самом эпицентре дерьма. Да, он определенно очень устал. И его «я все смогу» все-таки было преувеличением. С этим умозаключением он всматривается в затягивающееся тяжелыми тучами небо. Июль, а как же. Видимо он так устал, что едва замечает, как лето сменяется осенью. Если вообще замечает.

×××

А конец лета особо дождливый — за окном опять льет как из ведра. Дни состоят наполовину из духоты и ливня, жары и прохлады. От дерьмового настроения не спасает ни шум греющегося ноутбука на коленях, ни теплые носки. Немного помогает музыка, книги, музыка, и еще больше музыки. От одиночества же не спасает ни один электронный девайс (не то чтобы у парня их много). К сожалению, на самом деле, но Чанбин яро считает — к счастью. Новое — неинтересное, старое же слишком привычное. Оба прожженные и выдержанные, непоколебимые. Пытают друг друга, воюют и добивают. Порой не хватало терпения, устойчивости, банального желания. Нехватка, постоянная нехватка чего-то — Чанбин чувствует ее каждой клеткой, но нет, он не подаст виду. Нервы, покусанные губы, истощенное дыхание по ночам, слипшиеся от слез веки. Нехватка кого-то. Ненависть, страхи, страх оказаться разоблаченным, потом выруганным, затем ненужным. Нужда в ком-то. Опять эта нужда в ком-то. Ноющую пустую ячейку парень заполняет крепким кофе, за ним следует тлеющая сигарета и черные тучи над желтеющей зеленью за окном, плавно кочующие на листы бумаги. И как же без таких пугающих, сука, гроз, от которых Чанбин превращается в того, кем, по всем идеям жанра, должен быть. Он ведь гребаная омега, а омеги имеют ебучую особенность нуждаться в чужом тепле. Проблема в том, что Чанбину никогда не нравилось клише. Омега — миленький, красивенький, маленький, даже если не в физическом плане, то обязательно морально (Чанбин та еще сука, поэтому едва доходит до метра шестидесяти восьми), податливый и… Нуждающийся в вечной заботе и защите. Чанбин на это цинично отвечает — «Идите нахуй». Действительно — на дворе 21 век, время ломать стереотипы и рвать шаблоны. И упиваться собственным одиночеством после, но для начала надо таки порвать пару шаблонов. Чанбин каким-то магическим образом перескочил первый пункт и приземлился костлявым задом прямо на второй. В надежной опоре нуждается каждый, независимо от пола — это факт. Даже самому брутальному альфе не захочется чувствовать себя ненужным и покинутым. А просуществовать в типичной омежьей оболочке 24/7 Чанбину не ахти. Поэтому с шестнадцати лет каждое утро и каждый вечер он выпивает волшебные таблеточки, которые на кухне, в белой баночке без названия — на этикетке красным были подчеркнуты побочные эффекты, и это бесило. Этим вечером парень запивает два маленьких кружочка стаканом теплой воды и сразу после ложится в кровать — на диван, если быть точнее. Кровати-то у него нет. Зато гормоны не шалят и гроза затихает, жизнь становится на несколько оттенков светлее. Жаль только метки никакими медикаментами не вывести. Чанбин ворочается на диване. Не потому, что неудобно — просто он снова чувствует себя неправильно. Встретить своего человека — большая редкость, большое счастье же, а парень всей душой надеется от него сбежать. У омеги на правом и левом запястье лежат тонкие линии, изящно складываясь в два абсолютно идентичных узора. Хорошо, что на руках — не слишком близко к сердцу. Узоры красивые конечно, но то, что, точнее — кто к ним прилагается — не сильно радует. Чанбин засмеялся бы с иронии судьбы — обделенка, безотцовщина, за всю жизнь желающая ничего большего, кроме любви (и это точно не из-за омежьей натуры), получает ее в двойной форме. Будто он — белый крем, удобно расположившийся меж двумя печеньками орео. Чанбин засмеялся бы, если бы не вечная усталость, которая буквально валит с ног. Но засыпать не хочется, потому что снятся сны — редко, конечно, но бывает. Что-то играет в рулетку даже у него в голове. Снятся крики и разбитая посуда, запах перегара и въевшиеся под кожу слова. В этих снах Чанбину снова десять, и он соглашается, кивая, принимая оскорбления за чистую монету — родители ведь не лгут. Вообще то это не сны, а им же вытесненные воспоминания. Он ругается с женщиной, которая вырастила его, бьет кулаками об стену от бессилия, когда остается дома один, на зло ломает вещи и кричит в давно уже опустевшей комнате. Пустота дома — и в лабильном детском мирке. А иногда во сне у него на запястьях узоры горят ярким аквамариновым и бледно-желтым, а рядом два безымянных — безликих даже — незнакомца. В такие моменты не у Чанбина — у омеги останавливается дыхание. Там, только лишь там, во сне, он чувствует призрачное касание чужих пальцев на своей бледной коже, и сам ведет по чужим узорам, которые, почему-то, только в мире Морфея кажутся по-настоящему красивыми и притягательными. Только в такие моменты они действительно близко к сердцу. Видимо, сегодня все же не его день, ведь забывается он в неспокойном сне, где опять сильно ругается с женщиной, и кричит, стуча кулаком по стене. Просыпается Чанбин на две минуты раньше будильника, когда кажется, что запястья простреливает острой болью, будто иголку ввели. Привычная рутина. На кухне он выпивает две последние таблетки из белой бутылочки и достает еще одну, срывает с нее этикетку, выбрасывает в мусорное ведро, а саму баночку — в рюкзак. Сегодня надо навестить родительский дом.