Asphyxiation

      В комнате была гробовая тишина, прерывающаяся только шелестом листьев за окном и дыханием двоих. Вдох. Выдох.       Намджун стоит около злосчастной тумбочки и старается слиться с ней, стать частью интерьера комнаты, лишь бы на него не был направлен взгляд чёрных глаз. Он прожигает насквозь, забирается под самую кожу и будто ощупывает рёбра грудной клетки, перетекает вниз и обводит каждый миллиметр его тела, ничего не упускает. И от этого становится слишком тошно. Хочется собственными руками стянуть кожу с плеч и сдохнуть там же от потери крови, но только не пересекаться взглядами. — Ты решил не притрагиваться к еде и умереть с голоду, — задумчиво тянет Чонгук, проходя около тумбы, с покоившимся на ней нетронутым завтраком, обводит пальцами края позолоченной тарелки и неотрывно смотрит в опущенные глаза омеги. Видит каждую ресницу и родинку на его лице, а главное — страх.       От одного упоминания о еде желудок Джуна болезненно скручивается и вызывает тошноту. Перед глазами начинают плясать звёздочки, а ноги слабеть, на что омега только посильнее сжимает пальцами дерево и резко отнимает глаза от пола, смотря немного расфокусировано прямо на фигуру альфы напротив. — Ты думаешь, я стану притрагиваться к тому, что принадлежит тебе? — злобно шипит Ким, насколько позволяет состояние.       Чонгук замечает каждую мелочь и то, что лицо парня стало как-то бледнее и то, что смотрит он куда-то мимо, будто не здесь, но всё ещё старается показать свой характер. — Не станешь трогать то, что принадлежит мне… — Чон надменно хмыкает и, стукнув слегка безымянным пальцем по деревянной поверхности, в один рывок оказывается около Намджуна, вдавливая его в тумбу позади, а потом шепчет в самое ухо. — Ты сам принадлежишь мне.       Поцелуй получается резкий и агрессивный. Чон накрывает пухлые и обкусанные губы парня своими, кусает каждый сантиметр и подталкивает язык внутрь чужого рта, хватает одной рукой за шею и притягивает к себе ближе, вдавливая собственным телом тело омеги. Нам задыхается и пытается оттолкнуть, но только агрессивно рычит в поцелуй, цепляясь пальцами за грудь альфы.       Белая ткань рубашки хрустит, и по комнате раскатываются упавшие пуговицы. Но Гука это как-то мало волнует, он ухмыляется в поцелуй, когда чувствует ощутимый укус на собственной губе и видит, как в карамельных глазах полыхают костры, на которых бы с радостью сожгли его.       Чон отрывается от сладких губ и резко дёргает пытающегося размахивать руками омегу на кровать. Тело парня с шорохом ухает в простыни. Намджун пытается отползти в другую сторону, цепляется пальцами за простынь и рычит через плотно сжатые зубы, не обращая внимание на капельки крови, стекающие с его губ. Чонгук одним рывком руки отрывает оставшиеся пуговицы на своей рубашке, а затем, перехватив тонкую щиколотку омеги, притягивает его ближе к себе. — Сука, только попробуй! — орёт Нам, брыкаясь и отталкивая альфу, на что тот победно фыркает и заводит чужие руки за голову, впечатывая их в кровать. — Ты думал, будешь вставлять мне палки в колёса, и я это спущу с рук, — рычит Гук над самым ухом информатора, проводит носом вниз и вгрызается в открытые ключицы.       Джун захлёбывается собственным вскриком и озлобленно тарабанит ногами, стараясь спихнуть с себя насильника. Чонгуку нравится эта игра, но даже эти трепыхания начинают его подбешивать. Он отстраняется от чужого тела, наблюдая расцветающий кровоточащий укус, и сжимает свободной рукой открытую шею.       Нам чувствует, как чужие пальцы сдавливают глотку, перекрывая кислород; чувствует, как начинает задыхаться, переводит взгляд полный злобы на мужчину и пугается. Видит, как в зрачках напротив жажда крови и похоть плещется в равной степени, как слегка покусанные губы расплываются в дьявольской улыбке, оголяя клыки.       Чон наклоняется ещё ближе, вдыхает аромат коньяка, тянущийся шлейфом от кожи омеги и сильнее сжимает руку. Слышит сипы и хрипы, но не ослабляет хватку.       Намджун понимает, что ещё пара секунд и всё… всё закончится и он наконец-то сможет убраться от творящегося здесь дерьма куда-нибудь подальше. Да только почти доставшая его своими крючковатыми руками тьма отступает так резко, что голова кружится, а в ушах звон.       Хватка с шеи уходит, а рука альфы спускается вниз по телу омеги, пробирается под футболку и оглаживает впалый живот, оставляя кровавые полосы, поднимается выше и скручивает между пальцев сосок. Губы же его жадно блуждают по красной шее, на которой завтра точно будут отпечатаны следы от пальцев. Он ласкает каждый сантиметр, покусывает и зализывает, прижимается к подмятому под собой телу всё ближе, старается впитать запах коньяка — пытается так им напиться.       Намджун скулит, старается освободить сцепленные за спиной руки и привести сознание в какой-нибудь да порядок, сфокусировать взгляд. Ему противно происходящее, противны касания, противны поцелуи, противно своё собственное возбуждение, растущее в штанах с каждым новым касанием чужих пальцев. Его тошнит от запаха крови, пожирающего всё тело без остатка.       Нам слышит, как его старая и затрёпанная футболка трещит по швам от натиска Гука, ловит себя на мысли, что ему будет её очень жалко, а затем чувствует пробирающуюся в свои штаны руку.       Парень из последних сил дёргается, впивается ноготками в чужую руку и смотрит в глаза напротив. Глаза, которые пожирают его заживо. В них он уже себя почти похоронил. Ким Намджун почти сломлен. Слабая и трепетная душа была нагло выдернута из толстой скорлупы. Теперь она оголена перед Чон Чонгуком, который своими же руками стирает её в порошок.       Чон останавливается, жадно смотрит в чужие коньячные глаза и не верит самому себе. Видит там мольбу и подавленность, то, как омега приклонил голову, смирился со всем и почти потерял самого себя. Это бесит альфу. Он озлобленно рычит и сильнее сжимает одной рукой чужие кисти, наблюдая за лицом напротив, которое искажается в гримасе боли и только. В пустые глаза, где потихоньку угасает огонь, а вместе с этим и сам омега. Чонгуку это не нравится, не нравится лежащая под ним пустая кукла: покладистая и тихая. Ему не нравится то, что у него получилось сделать. Он хочет вернуть всё то, что было до этого: агрессию и стержень, сопротивление, а главное увидеть в чужих глазах желание убить. — Тебя ищет мальчишка, — наклоняется к самому уху Чон и произносит с расстановкой каждое слово, чувствует, как дыхание омеги на миг замирает. — Я вот думаю… убить этого маленького паренька или же отдать его для забавы своим парням?       Намджуна подёргивает на словах альфы. В голове набатом орёт: «Чимин, он хочет убить Чимина…» — Не смей, сука, трогать его… — хрипит Нам и дёргается вверх всем туловищем, пытается сбить с себя тяжесть чужого тела, а затем сам рычит в чужое ухо, — я перегрызу тебе глотку своими же зубами за него, заставлю захлёбываться своей же кровью. Сам сдохну, но заберу тебя с собой.       Сладкая улыбка расплывается на некогда хмуром лице Чонгука, а свободная рука толкает трепыхающееся тело назад на кровать.       Намджун вертится, рычит и матерится, смотрит в лицо напротив. Чон наклоняется и впечатывает парня в подушку жёстким поцелуем. Они рычат друг другу в губы и кусаются. Альфа углубляет поцелуй и снова исследует своим языком рот омеги, но при этом смотрит в чужие глаза, которые опять горят огнём войны.       Джун старается хорошенько укусить исследующего его рот мужчину, мычит в губы и ёрзает коленками, пытаясь скинуть стягивающую с него штаны руку.       Если бы взглядом можно было бы убить, то от главы мафии давно бы ничего не осталось. Омега ненавидит его всем сердцем, представляет, как собственными руками сдирает с чужого тела куски и выкалывает глаза, вгрызается зубами в глотку и перегрызает артерию. Нам готов пойти на много лишь бы этот Монстр не тронул Чимина — его жизнь — самое дорогое, что есть у бывшего информатора. Он готов даже умереть сам, лишь бы отправить дьявола с собой.       Штаны и трусы шорохом сползают с худых коленок омеги, оставляя его полностью голым. Юноша старается свести ноги вместе, закрыться и отстраниться от настойчивых губ, терзающих его рот.       Гук стягивает свой ремень одной рукой, посильнее перехватывает чужие кисти и фиксирует ремнём их за спинку кровати. Затягивает потуже, пока не слышит вперемешку с рычанием и матами скулёж боли. Отстраняется от покрасневших и пухлых губ, оставляя между собой и омегой ниточку слюны, а затем спускается свободными руками по смуглой коже впалого живота к паху. Рывком расставляет в разные стороны сведённые колени Джуна и облизывается, наблюдая вставший колом небольшой член и розовое колечко мышц. — Не смей! — Намджун бегает глазами по всей комнате, дёргает связанными руками и пытается свести колени, но переводит взгляд на пах альфы и сглатывает, наткнувшись на хорошо пробирающийся через штаны стояк. — Урод! Мудак!       Чонгук довольно хмыкает и ещё сильнее подтягивает к себе чужое тело, вцепившись мёртвой хваткой в бёдра, садится между раздвинутых ног и спускает слегка свои штаны с бельём.       Джун захлёбывается во вскрике боли, когда альфа резко входит в него, сразу же начиная с быстрого темпа. Омега кричит так сильно, что почти оглушает самого себя, дёргает руками, растирая их в кровь и чувствует, как всё внутри у него разрывается. Горячие слёзы ручьями текут с широко раскрытых глаз.       Чонгук будто не тело мучает, а в самую душу лезет. Её втаптывает в грязь не оставляя и шанса. Он яростно рычит, глубже толкаясь в глубину тела омеги, чувствует, как к запаху коньяка прибавляется и шлейф крови парня, звереет от такого аромата и не может остановиться. Он видит широко раскрытые карамельные глаза, открытый в крике рот и крупный град слёз.       Намджун будто оголённый провод — чувствует каждый толчок так, словно ему под ногти иглы засовывают, слышит громкое дыхание альфы и жалобный скрип, но не разбирает самого себя. Не понимает, то ли он уже охрип или же просто не издаёт звуки. Гук не сбавляет темп и посильнее впивается пальцами в бёдра, подтягивает к себе тело омеги ближе, углубляя проникновение.       Джун от этого взвывает ещё сильнее, старается уцепиться пальцами за что-нибудь и отводит глаза в сторону, натыкается взглядом на зеркало и замирает. Смотрит на опухшие глаза, своё серое лицо, на то, как его насилует Чонгук. Не только чувствует своё унижение, но и видит. — Смотри мне в глаза, — хрипит Чонгук входя более грубо и фиксирует пальцами одной руки лицо омеги напротив своего. — Ты моя вещь.       Чонгук трахает и кусает кожу, грубо входит и не менее грубо выходит, проводит дорожки своими клыками по бронзовой коже, оставляя как можно больше меток, прикусывает ключицы и посасывает, спускается то вниз, то поднимается снова вверх. Не может насытиться. Его пьянит и власть над омегой, и запах конька, смешанный с кровью. Он словно зверь, пожирающий свою жертву без остатка. Яростно и с наслаждением. — Я убью тебя, — сипит из последних сил Намджун, смотря в глаза монстра, а затем закрывает свои и проваливается в темноту, теряясь в физической боли.       Чон последний раз толкается в тело под собой и обильно кончает, выходя из парня, у которого вытекает сперма с кровью. Гук тянется рукой к шее Джуна и нащупывает слабый пульс. Он отстраняется и встаёт с кровати, натягивает штаны, застёгивая пуговицу. — Жду того дня, когда ты исполнишь сказанное, — оскаливается на миг альфа, а затем идёт в сторону двери.       Он открывает тяжёлое дерево и встречается всего на секунду взглядами со своей служанкой, как та тут же опускает глаза и испуганно выгибает свои пальцы. — Приведи его в порядок. И если он сбежит или умрёт, то я собственноручно выпущу тебе пулю в лоб, — быстро говорит мужчина, проходя мимо вздрогнувшей на последних словах женщины.       Суюн поспешно кланяется и заходит в комнату, наблюдая представленную ей картину. Она закусывает губу с внутренней стороны и медленно подходит к кровати, тянет свои руки к изголовью и не с первой попытки, но развязывает ремень.       Тонкие и изодранные кисти парня падают на подушку, а бляха дорого ремня с грохотом сползает на пол. — Бедный ребёнок, — шепчет она одними губами, проведя рукой по исчерченной влажными дорожками щеке.