the king and the saint

— Камбер? Вы у себя? Камбер медленно открыл глаза. Он нарочно удалился к себе после погребальной мессы, которую они отслужили по священнику-михайлинцу, ставшему невольным орудием Имра. Печальная то была месса. Проводить собрата в последний путь пришли лишь михайлинцы да их викарий — и он, Камбер. Каллен, увидев его, коротко кивнул, но спрашивать ни о чем не стал — и Камбер был ему за это благодарен. Он понимал чувства обитателей убежища, но самому ему казалось неловко вот так открещиваться от невинного, по сути, человека, который лишь по несчастливой случайности стал добычей Имра. Что на него подействовало сильнее — мрачная ли эта месса, напоминание о жестокости Имра или в очередной раз кардинально изменившееся поведение Синила, на котором держалось все их дело — он не знал, но после мессы ушел к себе и какое-то время сидел молча в тишине, закрыв глаза, не думая ни о чем, кроме всплывших в мозгу бессмертных строк Парджэна Хавиккана. Он и не отозвался бы на стук в дверь, но этому гостю не ответить было нельзя. Синил слишком тяжело и неохотно шел на контакт, чтобы отталкивать его сейчас, когда он явился сам. Интересно... что ему нужно? Камбер встал, прошел к двери и распахнул ее. — Входите, мой принц. Синил молча вошел в комнату. На нем было мирское одеяние, но сейчас он больше походил на растревоженного брата Бенедикта, чем на короля Халдейна. Движения его были отрывистыми и неуверенными. Он избегал смотреть Камберу в глаза. Камбер терпеливо ждал. Наконец Синил заговорил: — Я слышал, вы отслужили мессу по тому человеку. Он остановился у стола, спиной к Камберу и ко входу. На каменной стене, на которую был устремлен его взгляд, ничего не было: ни гобелена, ни картины, ни, на худой конец, окна. — Он был михайлинцем, — ответил Камбер. — Они не могли оставить собрата без достойного погребения. И вы даровали ему свое прощение. — Ему — может быть. Но того, что он сделал, я не прощу никогда. — Голос Синила дрогнул, он резко обернулся: — Как и вы? Камбер не шелохнулся. — У меня нет привычки высмеивать ритуалы. Если я был на мессе, это значит, что... — Нет, я не о том, — Синил досадливо отмахнулся. — Я говорил с отцом Калленом, и он рассказал мне о вашем сыне. Наступила пауза. — О моем сыне? — эхом откликнулся, наконец, Камбер. — Да, о Катане. О том, что его убили при дворе Фестила... и что это стало для вас последней каплей. Отец Каллен сказал, что... что так вы его оплакиваете. Он жадно всматривался в лицо Камбера, будто ища там отгадку. Камбер бледно улыбнулся и покачал головой: — Отец Каллен — замечательный человек, но, боюсь, он несколько преувеличивает. Я оплакал и похоронил своего сына, как положено по обряду. То, что я делаю сейчас, я делаю ради моих живых детей... и ради того, чтобы никого больше не постигла участь Катана — или Эйдана. Он обошел стол, опустился на стул и устало подпер рукой голову. Синил не сводил с него горящего взгляда. — И все? — шепотом спросил он. — И все. Синил шумно выдохнул. Прошло некоторое время, прежде чем он снова заговорил: — Когда умер мой отец... я был разбит, растерян, я не знал, что мне делать. Я был готов поверить во что угодно, даже в то, что о нас узнали и пытаются извести, нарочно задерживая вести и Целителей. Он был уже мертв, а я все равно боялся подойти к нему. И тогда тот священник... по-моему, он тоже потом умер... положил мне руку на голову и сказал: «Молись за него, сын мой». Он прерывисто вздохнул. — И я... и я понял, что это лучшее, что я вообще могу сделать. Камбер внимательно посмотрел на него. — Это хороший совет, Синил. Молитесь за Эйдана. — О, я помолюсь за него, — пробормотал тот. — Я помолюсь... после того, как сотру с лица земли его убийцу, его настоящего убийцу, после того, как уничтожу его род и самую память о нем. Только тогда я смогу быть уверен, что мои молитвы будут услышаны. Он тяжело дышал. — Это не совсем то, о чем мы вас просим, Синил, — мягко сказал Камбер. Тот усмехнулся: — Разве вы не хотите отмщения? — Отмщения — да, но не крови. — А я так не вижу разницы. Слишком долго мы уже ждем. В этой войне уже появились жертвы, Камбер, ее пора заканчивать. И я это сделаю, потому что я так хочу. Ради моего сына и ради вашего. Камбер грустно улыбнулся. — Вы в самом деле этого хотите? «Друг благородный! когда бы теперь, отказавшись от брани, Были с тобой навсегда нестареющи мы и бессмертны, Я бы и сам не летел впереди перед воинством биться, Я и тебя бы не влек на опасности славного боя. Но и теперь, как всегда, неисчетные случаи смерти Нас окружают, и смертному их ни минуть, ни избегнуть. Вместе вперед! иль на славу кому, иль за славою сами!» — Что это? — после паузы спросил Синил. Он выглядел озадаченным, но нельзя было не признать, что строки великого поэта произвели на него впечатление. — Парджэн Хавиккан. Не думаю, чтобы вы когда-нибудь слышали это имя: если в монастырях и остались списки, ими редко интересуются. Это древний поэт: язык, на котором он писал, теперь знают даже не все ученые люди. Мы с Эвайн переводили его стихи, чтобы они не сгинули окончательно. — Стихи о смерти? — Не забывайте, он жил давно. Откуда ему было знать о бессмертии души? Синил не ответил. — Скоро соберется совет: нужно обсудить то, что нам удалось извлечь из памяти отца Галларо, и наметить дальнейшие действия. Если хотите, можете пока передохнуть здесь. Синил покачал головой. — Нет, я должен... подумать. Камбер кивнул: — Как пожелаете. Пробиться сквозь множество барьеров, воздвигнутых им, было не так-то просто. Военный совет открывал король.