Стеклянный куб

Понимание ебнуло по голове обухом топора. Вот она, ебучая развилка сюжета, как будто мы в тупой компьютерной игре. Выбирайте ответ камрады: да, нет, сарказм! Нажмите Х чтобы выиграть! У меня-то, в общем, выбор был не велик. Можно развернуться и уйти. Пару недель ожидания погрызть локти от тоски и безысходности, лелея в воспаленном мозгу обрывки памяти, которые наглядно демонстрируют, что все бывает по-другому: дом, семья, объятия и совместные праздники. А потом просто грызть локти от тоски и безысходности, но лишь потому, что я перестану помнить о том, что есть и другие варианты. Забуду иной путь, нежели поход к обрыву и полет над волнами в состоянии алкогольного делирия. А можно… — Да ты в край охуел! — Шейн? — парень вздрогнул всем телом, прижимая к груди эссенцию света. — Ты это, заходи, если что, — Церера усмехнулась, обращаясь в птицу, и, сгребая дары, упорхнула в ночь. Удар пришелся чуть пониже щеки. Хрустнула под кулаком челюсть и с разбитых губ потекла теплая, остро пахнущая окисленным железом, кровь. Ярость застилала алым глаза, она сама, будто марионеткой, управляла телом, которое слишком хорошо помнило правила хорошей драки. Помнило, что нужно сделать, чтобы у противника подкосились ноги, и он рухнул на влажную траву, хватая ртом воздух, пытаясь вытереть бурые, соленые подтеки. Ногами бить — не в моих принципах. Но злость всегда диктует свои правила, а потому в живот несчастному фермеру прилетел удар, от которого его просто перевернуло на спину. Да так он и остался лежать, не пытаясь встать, не пытаясь защититься. Взгляд голубых глаз был устремлен куда-то ввысь, где раскинулся во всем своем величии Млечный Путь. Горечь от происходящего желчью поднималась к глотке. Я рухнул на колени рядом с парнем, чувствуя полную неспособность справиться со всем тем каскадом чувств, который бушевал в душе. — Зачем, Маккой? — Зачем? — голос Сони был тихим, сливающимся с шелестом листвы. — Наверное, потому, что я наломал дров и не знал, как все исправить. — Ты мог бы найти другой путь. — Какой, например? Я впервые в жизни умудрился влюбиться, впервые в жизни мне хотелось все сделать правильно, а в итоге похерил все, что только можно было похерить. Я плохой человек, Шейн. Отвратительный. Не смог получить тебя и поддался ревности. Решил: сгорел сарай, гори и хата. Хотел присвоить тебя себе, хоть на одну ночь забрать тебя у всего мира, и в конечном итоге совершил то, что совершил, — парень перекатился на бок, выплевывая сгустки крови. — Знаешь, первым желанием, после пробуждения, у меня было сигануть с того самого обрыва, от края которого я утащил тебя пару месяцев назад. И только необходимость позаботиться о животных притупила это желание. Не понимаю, почему ты злишься. План со стиранием памяти — отличный, хоть и трусливый. — Почему я злюсь? ПОЧЕМУ Я ЗЛЮСЬ? — я чувствовал, как ладони снова сжимаются в кулаки. — Может все дело в том, что ты с самого начала что-то для себя решил и не видел ничего дальше собственного носа?! Почему ты, блядь, не спросил меня, чего я хочу? Почему изначально не признался в своих чувствах? Почему, вместо нормального разговора, ты предпочел стереть себя из моей… из наших жизней? — Я боялся. Боялся твоей ненависти. Одно дело предполагать, что ты меня презираешь, а совсем другое увидеть это на твоем лице. Как тогда, в клубе. Ты был… Не знаю. Будто готов был там же стереть меня в порошок. Тем же вечером я начал собирать подношение ведьме. — Ладно, черт, — я запустил пятерню в волосы, на секунду забыв, что она в крови. — Но, возвращаясь к предыдущему вопросу, почему ты просто не сказал мне о своих чувствах? — Я думал, что ты знаешь. — Чего, блядь? — Ну, я думал, что оказываю тебе не слишком завуалированные знаки внимания. А ты просто игнорируешь их, потому что я тебе не нравлюсь. Ты отказался потанцевать со мной на празднике Зимней Звезды. — Я… О Йоба… Именно в этот момент я понял, какой же я идиот. Нет, какие же мы идиоты! Забавно, что если бы не сегодняшнее стечение обстоятельств, я бы даже не знал, что задумал Соня, а после просто бы не понял, что потерял нечто очень важное. На губах парня соленая кровь, на лице, наливались багровые синяки, а под одеждой уже через пару часов расцветет целый космос кровоподтеков и гематом. На губах Сони соленая кровь, но вряд ли в мире может быть поцелуй слаще того, что подарил мне ошарашенный фермер, когда я коснулся его губ. Он прижимался ко мне, такой теплый, горячий, нетерпеливый. Будто боялся, что я исчезну из его рук, как пряный морок. Мужчины не плачут, но мне откровенно плевать. И пусть мое признание осядет соленым счастьем на его щеках. — Я люблю тебя, Соня Маккой. *** По крыше барабанил теплый ливень. Сумо дремал на коврике около потухшего камина, что-то ворча на своем собачьем языке. Но для меня весь мир схлопнулся до размеров одной единственной кровати и человека, чью улыбку я не видел непозволительно долго. Соня, мокрый после душа, казался пьяным от восторга. В его глазах плясали теплые блики ночника, словно луна, купающаяся в темных водах океана. Его руки, широкие, теплые, будто баюкали мое напряженное тело. Обещали: «Сейчас все будет по-другому». Он целовался долго и нежно и, будто, никуда не торопился, хотя я бедром ощущал его напряженный член. — Думаю, небольшая рокировка нам не повредит, — шатен опрокинул меня на прохладные простыни, зацеловывая шею, оставляя влажные полукруги засосов, что расцветут на коже к утру бурыми бутонами. — Ты такой красивый. Боги, какой же ты красивый. Его губы скользили по шрамам от шрапнели, посылая по телу волны нарастающего возбуждения. Шершавая, с мозолями от меча и плуга, ладонь на моем члене ощущалась манной небесной, выбивая из груди первый протяжный стон полный неподдельного удовольствия. — Я, конечно, не готовился… — он перегнулся через край кровати. — Но лен на всякий случай запарил. Я рассмеялся, дернув парня на себя: — Надеюсь, ты его взбил, а то я не хочу из задницы частички семян выковыривать. — Хаха! Кто тебе сказал, что это для тебя? До того как я успел что-то сказать, этот придурок, без разгона, просто наделся ртом на мой член, заглотив ствол по самые яйца. Ощущения обжигающей теплоты чужого рта, плотно охватившего алчущую ласки плоть, движение головы Сони, до безумия пошлые звуки, с которыми парень выпускал член изо рта, посасывая, облизывая чувствительную головку — сводили с ума. И лишь на краю сознания я заметил, как, на мгновение оторвавшись от своего занятия, он, хитро улыбнувшись уголками губ, зачерпнул немного льняного лубриканта из плошки стоящей на прикроватной тумбочке и… Йобаный Йоба… Никогда не думал. Что вид парня, делающего мне минет и параллельно растягивающего себя может быть настолько крышесносным. Соня буквально мурлыкал от удовольствия, пропуская мой сочащийся смазкой хуй прямо в глотку. Его мурлыканье и легкие, гортанные стоны волнами вибрации прокатывались по возбужденной плоти, растекаясь блаженной негой по телу. Я зарылся ладонями в мягкие волосы, цвета гречишного меда, потянув голову увлекшегося парня вверх. — Стой… Соня! — Ммм? — Ты не хочешь, чтобы все закончилось так быстро? Он усмехнулся, потягиваясь и разминая плечи, а потом, словно большой и объевшийся сметаны кот, потерся щекой о мою шею. — Не хочу, — парень, закусив губу, одним слитым движением опустился на мой член. — Боже, — только и смог выдохнуть я, глядя на то, как Маккой пытается привыкнуть к ощущению обжигающей заполненности и тупой боли, что всегда идет рука об руку с первым проникновением. — Дыши! Медленно! Давай. Грудь Сони вздымалась так часто, будто он весь вечер таскал мешки с зерном. Первое движение бедер было похоже на прилив. Всплеск за всплеском, как неумолимо поднимается вода, орошая прибрежные скалы, так каждый толчок приносил за собой всплеск эмоций. Боль не ушла до конца, но оставаясь на периферии чувств, лишь оттеняла этот миг безропотного подчинения, истинного единения на которое только способен человеческий вид. Соня запрокидывал голову, цеплялся до синяков за мои плечи, стонал так сладко, вторя первобытному ритму истиной страсти. И не нужно было слов, не нужно было признаний и длительного секс-марафона, чтобы доказать пресловутую состоятельность. Все наши чувства, что копились внутри, девятым валом накрыли с головой, резонируя с чистым экстазом. Толчки становились разнузданными, резкими, не подчиняющимися никакому ритму. Я притянул Соню к себе, впиваясь зубами в его шею, не боясь навредить, и кончил, заливая обжигающее нутро вязким семенем. Пара движений ладонью, и Соня сорвался вслед за ним с этого обрыва сладостного безумия. *** — Твой пес пожевал мой носок. — Не бойся, он не умрет. Он иногда из помойки жрет. — Да я не о том, — я потянулся, обхватывая Соню поперек груди. После душа мы оба пахли как луговые собачки: травками и цветами. По крайней мере, на геле было написано что-то в этом духе. — Я к тому, что мне просто нравились эти носки. А твой пес их съел. — И? — Ты должен компенсировать мне моральный ущерб. — И как же? — Выходи за меня замуж? — Ты серьезно? — Соня приподнялся на локте, заглядывая мне в глаза. — Ага, — первый раз в своей жизни я испытывал такую безмятежность. — У меня и Кулон Русалки есть.