Башня. После

Не бойся, верь мне, идём на восток, Даже если мир треснет. Не бойся, верь мне, режь поводок. "Когда воскреснем", 25/17

В уши забилась липкая комканная тишина. Рама швырнуло назад, на спину, крепко приложило о каменные плиты так, что показалось – хребет растрескается, будто пришедший в негодность посох. Обошлось, только дыхание восстановилось не сразу – воздух загустел от вони скверны и тухлой крови, проще было, наверное, отгрызть от его ватного покрывала жадный вдох, чем пытаться пропихнуть жаркое марево в грудину. Рам клацнул зубами, проверяя, в порядке ли челюсть. Спихнул с себя тушу генлока, упавшего поперек живота, вляпался коленом в лужу, в которую расползся командир гарлоков, словив кислотную бомбу, поднялся, практически не опираясь на посох. Недоумевая, почему так тихо, потер висок – пальцы стали липкими от крови, натекшей из левого уха: лопнула барабанная перепонка, когда упал. С правым дела обстояли не лучше – Рам видел в двух шагах истошно орущего долийца, рот которого рваной раной разверзся на обожженном лице, но даже собственное сердцебиение слышал отчетливее, чем вопль. Страж поморщился. Слизал с костяшек солоноватую жижу – пить хотелось ужасно. Небо казалось изнанкой проржавевшей кастрюли, которую в шутку нахлобучили на Денерим, и стенки посудины раскалились так, что кровь, проступив на порезах у запястья, тут же сворачивалась склизкими бурыми комками. К лучшему: не надо тратить заклятья, чтобы избежать кровопотерь. Он всосал в себя еще один вдох сквозь зубы, жестом, будто задергивал занавесь, приманил витавшие над побоищем тени – тепло недавно живых тел тошнотной лихорадкой впиталось в порезы, в сквозную дырку от стрелы, пронзавшую мякоть бедра, спазмом, который Рам, подавив отвращение, проглотил вместе с желчью, растеклось по телу. Оглянулся. Позади плакала, придерживая выпадавшие из раны кишки, лучница. Лицо у нее, не считая царапины через лоб и пятна гари под носом, было чистым, без валласлина: Затриан выполнил обещание и привел в Денерим всех соклановцев, способных держать оружие за нужный конец, даже настрелянных юнцов. Чтобы излечить такую рану, нужны были чары духовного целителя, если не большее. Рам не мог помочь ей выжить, но мог избавить от страданий: слизнув со скрипевших зубов налет жажды, маг одним рывком вытащил из долийки последние остатки крови. Мана закипела в жилах, засветилась, проступив лириумным рисунком, на лезвии посоха, окутала пленкой исцеляющих чар: Рам тряхнул головой, и полог тишины спал. Звуки наполнили безвоздушное пространство денеримской бойни. Выли осиротевшие мабари, хрипели умиравшие, слышались отрывистые команды на эльфийском – долийцы рыскали в поисках старых стрел и новых целей для них. Орда была огромной – пусть отряд Стража прошел сквозь нее, как нож меж ребер, раны в гарлочьем строю уже затянулись, и с минуты на минуту новая волна тварей должна была хлынуть на крышу. Слух вернулся, но контузия в голове звенела как лавка скобовщика. Никак не получалось сосредоточиться: Рам пялился во все глаза, подмечал каждую деталь, запоминал каждый штрих – фиолетовые прожилки в небе, лужу слизи цвета дерьма, раскуроченные, похожие на щербатые пасти обломки ящиков, белесые, будто корни в размытой почве, сколы ребер в груди мертвого рыцаря, следы кислоты, изъевшие валласлин раненного охотника причудливым акварельным узором, – но никак не мог сквозь грохот пульса услышать голос разума. – Рам! – сквозь мешанину звуков, лопавшуюся в висках, словно пузыри на поверхности похлебки, разобрал наконец Страж. – Рам, скорее, надо прикончить тварь! Кричал Алистер. Громко. Маг не расслышал бы, если бы ор соорденовца перекрывали вопли раненного долийца, но охотник охрип настолько, что мог только скулить, свернувшись калачиком и еще сильнее раздирая коросты ожогов на лице. Ему повезло: в умершей долийке было вдосталь жизненных сил, и Рам, вяло шевельнув языком, швырнул в охотника искру исцеляющих чар. Потом перехватил крепче посох и двинулся через всю крышу к израненной туше Архидемона. Ему никто не препятствовал: на побоище не осталось ни одного живого порождения тьмы, впрочем, живых людей и эльфов тоже можно было сосчитать по пальцам. Кто зализывал раны, кто выбирал позицию, чтобы положить как можно больше тварей, если те все же прорвутся новой волной на крышу. Охотник с залитым поровну чернилами и кровью лицом выпустил в небо сигнальную пламенную стрелу – быть может, Затриан, с большей частью клана охраняющий форт, успеет отойти от эпицентра побоища и присоединиться к Стражам. Двое оруженосцев держали свои щиты тесно сомкнутыми, до последнего приготовившись защищать Эамона. Их старания были напрасны. Эрл вызвался охранять жизнь короля ценой своей собственной – и Рам не стал ему в этом препятствовать, наоборот, помог благородной цели, в последнюю минуту перед тем, как рухнул в полете дракон, зацепив Эамона незримой для окружающих руной слабости. Энтропия не убивала сама по себе. Но эрл хорошо выполнял свой долг и был буквально изрешечен ранами… От которых – как напишут потом в летописях, – и скончался. И там же напишут, что он, Рамиттан Сурана, эльф из Кинлоха, победил Архидемона и сделал эту жертву ненапрасной. Весь бой сознание работало, как часы, контузия ненадолго выбила его из колеи, но долгой минуты отдыха с лихвой хватило, чтобы снова сосредоточиться на цели. Архидемон еще дышал, но уже не представлял опасности. Долийские стрелы и бомбы, чары и меткие выстрелы редклифских арбалетчиков превратили его крылья в рваные полотнища: когда дракон попытался взлететь последний раз, изодранные перепонки расползлись гнилой ветошью. Он упал с такой высоты, что переломал себе все лапы и половину ребер, и пусть его сил хватило, чтобы прощальным рыком сбить своих соперников с ног… Это был последний его шанс переломить ход схватки. Рам перебрал пальцы на посохе. Суета выживших превращала крышу в подобие муравейника, но он не осознавал уже их присутствие: долийцы, редклифцы, Эамон – все остались за спиной, сдерживаемые приказом и, что еще важнее – страхом перед тварью. Они должны были прикрывать отряд Стражей, ливнем стрел крыть дракона, класть свои жизни, но не приближаться к твари ближе, чем на двадцать шагов, потому что, по большому счету, их главной ролью была роль свидетелей. Рам не медлил, но и не торопился, как безумный, пока готовил последнее заклинание. Ослепительная белизна окутала лезвие посоха: светились одновременно лириум, кость лже-Андрасте и чары, заточившее оружие до предельной остроты, способной пробить даже самый крепкий панцирь. Яркий свет резал глаза, сквозь него Рам видел спутников – единственных, рискнувших приблизиться к дракону, – смазано, не различая красок, только по контурам догадываясь, кто есть кто. Кричать Алистер перестал. Подъем дался ему тяжело – скользила своя и чужая кровь, мешая встать с колен, – наконец, он смог выровняться, но едва ли на миг: шатнулся, схватившись за раскуроченный бок, и наверняка бы упал, если бы не подскочил, подставив холку в качестве опоры, Гвиндор, а мигом позже всего Стража не окутала пленка чар – Морриган оправилась после исцеления мабари и занялась вторым членом отряда, находящимся при смерти. Они стояли близко-близко. Троица, с которой Рам начал свой путь и с которой должен был его закончить. Сплоченные годом скитаний по всему Ферелдену, хотя эльфу не надо было их слышать, чтобы знать, какими словами костерит ведьма Алистера за его раны и самого Рама – за то, что приказал любой ценой сохранить жизнь королю. На секунду Морриган отвлеклась – обернулась через плечо, ломко усмехнулась и самыми кончиками пальцев огладила живот. Рам кивнул. Стиснул пальцы не посохе так, что мякоть ладони обожгло расплавленным от магии лириумом. И побежал. Архидемон едва смог поднять шею, распахнул изъязвленную, воняющую гнильем могилы пасть, попытался перекусить мага, но Страж пригнулся, уходя из-под атаки, и вскинул посох вверх. Лезвие вошло под подбородок, с треском проломив костную пластину. Дракон взревел от боли, вывалив язык, рванулся вперед, еще сильнее распоров горло – кровь хлынула водопадом, окатила лицо и руки, ослепила, попав под плотно сомкнутые веки, зашипела, разъедая порезы на запястья. Рам стиснул зубы, но как ни скользило бы оружие в ладонях, посох не выпустил, навалился еще сильнее, пробивая лезвием шею, надавил, отвоевывая каждую пядь мышц и костей, сквозь которые рвалось острие. Скверна внутри визжала, по вискам оглушительно резануло болью, как гвоздем по стеклу – Рам задыхался, чувствуя агонию твари, умирал вместе с ней, каждым нервом, каждой пядью окровавленной кожи ощущая боль распоротой глотки, треск костей, давящую тяжесть пульса, затихавшего в грудине. Желчь жглась в горле, внутренности скрутило тугим болезненным клубком. Он упал на колени, навалившись на посох. Под ладонями почувствовал жар и остроту драконьей чешуи. На языке проступила горечью кровь – смешанная почти поровну, из прокушенной от натуги губы и архидемонова из раны. И даже вдох был словно поделен на них двоих, рваный, долгий, последний… Пустота под ложечкой разошлась трещинами взрыва и схлопнулась обратно. Лезвие посоха пробило хребет твари навылет, боль вспыхнула ослепительной белизной, раскаленной, как кующийся сильверит, а потом Скверна растворилась в ней, покинув тело Архидемона. И остался чистый, выкристолизованный, словно прошедший обработку лириум, триумф. Он пел в жилах и костях. Пел в сознании. Пел внутренним голосом и для внутреннего голоса, из которого вмиг исчезла усталость. Рам до последнего не знал, сработает ли ритуал Морриган, до последней секунды решал, отправить убить тварь Алистера или сделать все самому, и теперь речь не шла об осторожной игре и выверенных ходах, но только о смертельном риске. Он поставил на то, что древняя магия сделает свое дело. И выиграл, потому что Архидемон лежал мертвый у его ног, а вытекающая из него кровь, жгучая и сладкая одновременно, впитывалась глотком под корнем языка, и Рам, захлебываясь ею, тонул все же в субстанции иного рода. После смерти Халиль у него не было надежды. Он паразитировал чужой верой, но горячая кровь Архидемона растопила засевший в сердце осколок льда. У него есть будущее. У отступника, малефикара, эльфа – у него самое блестящее будущее, потому что во всем Ферелдене был лишь один достойный враг – Архидемон, и раз теперь тварь мертва, никто не встанет у него на пути. Рам улыбнулся – жутко. Кровь пропитала волосы, забилась в уши, запеклась на лице маской, лопнула на губах корочкой, когда их уголки взметнулись вверх. Кое-как он утер рукавом глаза, вцепившись мертвой хваткой в посох, выдернул его из тела твари. Все чувства возвращались – драконья кость обожгла ладонь контрастным холодом, в воздухе появились обратно запахи гари и эльфийского корня, кожей он ощутил ветер сквозь кровавую корку, и, наконец, последним прорезался слух. Рам обернулся к свидетелям своего трумфа. И захохотал в голос, вскинув руку с посохом вверх, когда услышал, как нарастает, превращаясь в победный вопль, голос обезумевшей от восторга толпы. Денерим закончили зачищать еще в конце солиса, но Скверна все равно отравила город. Дома смотрели провалами окон и проемами выбитых с ноги дверей, прямо на улицах жгли костры, в которые выбрасывали все, что могло стать источником моровой чумы, и от которых жирного серого дыма было больше, чем огня. Даже погода стояла под стать: круглые сутки над землей стелился густой, ядовитый от своей тяжести туман. Лип к фасадам домов, просачивался в трещины, мутными лужами наполнял собой колеи от тележных колес, полз вверх по каменной кладке стен – целые клочья его вольготно покоились на городских крышах, из-за чего небо всегда было подернуто дымкой. Рам видел такую прошлым летом, когда они только начали свой путь. Гарь над Остагаром прятала макушки вековых чащ, горные пики и солнце – сквозь туманную муть оно казалось крохотным и тусклым, как затертая временем монетка. В Денериме было все-таки чуть лучше: солнце тянуло на пусть старую, но хотя бы серебряную крону. На такую вполне можно позволить себе комнату не в самой паршивой таверне или даже бутылку сносного пойла к ужину… Впрочем, теперь Раму не требовалось считать серебряки, чтобы определиться, будут они ночевать сегодня в палатках или, как приличные путешественники, где-нибудь под крышей на хотя бы относительно чистой постели. В его распоряжении был Королевский дворец целиком, и пусть камни источали негостеприимный гранитный холод, никто не интересовался, довольны ли они новыми жителями. Рамиттан наводил порядок твердой рукой, не забывая лично проверить, чтобы каждый приказ оставался выполнен: дворцовый холод отступил перед пламенем оживших, несмотря на середину лета, каминов, дворцовые тени старых королей забились в дальние подвалы, спасовав перед суетой возрождавшегося после Мора Ферелдена, дворцовая толпа ряженных аристократов склонила головы, покоряясь неизбежным переменам, потому что альтернатив у них не осталось. Все в жизни занимало свои места и становилось так, как должно. Рабочий стол Рама каждое утро тонул под грудой деловой переписки и каждый вечер оказывался девственно чист после праведных трудов. Под подушкой всегда лежал нож, смазанный ядом еще по рецепту Зеврана. А на пальце поблескивало литое кольцо с королевской печатью. У него быстро вошло в привычку чуть поглаживать ребристый плоский узор подушечкой большого пальца. Это успокаивало, даже въедливый холод, норовивший забиться под плотную ткань плаща, почти переставал докучать, хотя Рам все равно ежился, и дыхание его оседало серебристой испариной на густом меху воротника. Такая же роса проступала на канатах, переброшенных с корабельных бортов на стальные крюки пристани, и даже шерсть Гвиндора, последовавшего за хозяином в такую рань, казалась седой, будто от инея. В городе свято были уверены, что это все кара Создателя за едва не развернувшуюся гражданскую войну. Ослепительно-жаркий джустиниан скатился за горизонт, ему на смену пришел пронизанный ветрами, ливневыми потоками и даже утренними заморозками утешник. В отстроенном заново Соборе, под куполом которого три недели как венчали на царствование Алистера Тейрина, собирались толпы народа – жгли свечи и остервенело молились, чтобы холодное лето не обернулось голодом, который мог бы стать окончательным ударом для истощенной страны. Как по мнению Рама, надеяться на помощь Создателя, уже допустившего Мор, могли только беспросветные идиоты; но пусть уж лучше они толпятся в Соборе, чем кучкуются недовольными группками на городских улицах, а об остальном он уже позаботился – во всех крепостях Ферелдена казематы и опустевшие казармы переделывали под зернохранилища, пока Недремлющее море рассекали корабли торговцев, приманенных славой победителей Мора. Первые антиванские галеры прибыли на прошлой неделе. А сегодня отходил первый за долгое время неурядиц и штормов обратный корабль, и на нем на родину возвращался Стэн, из-за перипетий погоды последний оставшийся со Стражем спутник. Морриган вертко обошла все свои обещания: осталась на несколько дней после победы, пока Денерим кипел схватками с разрозненными группками порождений тьмы, и улетела, накинув вороний облик, словно шаль, как только установился шаткий мир. Шейла отправилась путешествовать – Рам не стал интересоваться, куда, хотя и жалел, что верная охранница, которой не нужен сон, не страшны яды, не мешает темнота, отказалась остаться на хлебной – или, вернее сказать, богато оплачиваемой птичьими смертями, – должности. Алистер теперь был прикован к трону, но с Рамом их объединяли лишь часы, проведенные в зале Совета: Его Величество полюбил доставшиеся ему от брата игры в солдатиков, а канцлер, сосредоточенный на проблеме приближающего голода и опасности недобитой на юге орды, этому интересу не препятствовал. Гвиндор давно стал чем-то вроде тени – пусть в псарне ему был отведен один из лучших загонов, ночевал мабари всегда в изножье хозяйской кровати. Еще оставался Огрен, практически неделю как отправившийся к своей драгоценной Фельзии, но путь его, прежде чем лечь ровной стрелой на запад, сделал крюк до королевских погребов, и гном затерялся где-то между рядов бочек и своих пьяных бредней. Если через пару дней не появится, может, Рам и прикажет отправить за ним спасательную экспедицию. А так… Не плевать ли? Он выбрался из дворца, чтобы проводить Стэна, последнего спутника, которому доверял практически безоговорочно. Не будь тот кунари и не живи Рам со своей паранойей, может, расставание их не было бы обязательным условием конца всего… Все может быть. Все, что угодно. Но сегодня был туман, растекшийся по небу невесомой пеленой, из-за которой рассвет остался незамеченным городскими жителями: серые предрассветные сумерки переплавились в серые же перистые тучи, трепетавшие на ветру, словно расправленные паруса. Свинцовые, впитавшие тяжесть небоската волны монотонно точили сваи пристани, облепленные водорослями и ракушками. Пахло солью, выпотрошенной рыбой, специями, отсыревшей дешевой краской, в которой вываривали свое тряпье нищие обитатели портового района: Гвиндор часто чихал и тер лапой морду, всем видом давая показать, как ему хочется вернуться во дворец, и умилительно скулил, тыкаясь носом в бедро. Рам строго посмотрел на него, кивнул, когда пристыженный пес уселся на зад, и, потрепав бархатные уши – левое короче правого после стычки с моровым волком, – обернулся на шелест шагов. – Пора, – сказал Стэн и застыл так близко, что даже сквозь плащ чувствовался холод его лат. Рукоять Асалы торчала над плечом, как и край новых, с иголочки, ножен – это был единственный подарок, который Стэн согласился принять. У кунари, как понял Рам из его рассказов, дела с частной собственностью обстояли неважно; воин отказался и от парадных доспехов, которые пытался подсунуть ему Алистер, и от какого-то реликтового меча, выкопанного в закромах денеримского поместья Теганом, и от всей другой мишуры, которой надеялся задобрить Пар Воллен напыщенный сброд Собрания. Хотя, еще в его холщовом рюкзаке лежала книга с рецептами всех печений, которые умели печь в Ферелдене. Пожалуй, это было последнее, чем Рам готов был поделиться искренне и без всякой опаски после пожалеть о своем решении. – Попутного ветра, – кивнул Страж в ответ, рассеянно покосился за спину кунари. На сходнях трехмачтовой карраки суетился капитан, придерживая одной рукой широкополую шляпу – ветер дул прямо в лицо, расправляя серые, едва ли на оттенок более светлые, чем небо, паруса, – другой резко указывал то на нос корабля, то на швартовы. Стэн как раз отходил договориться о последней части оплаты, причитавшейся за доставку от Риалто до Ривейна, и судя по довольной роже морехода, результат того более чем устроил. По лицу же Стэна, как всегда, ничего нельзя было разобрать: мускулы, словно задубевшие от ветра, превращали его мимику в маску каменного безразличия. Порой это раздражало больше, чем подлинный камень Шейлы, порой веселило: с ними двумя за спиной Рам чувствовал себя, каким бы каламбуром это не звучало, как за настоящей каменной стеной. На новом же месте он был словно выдернутый из раковины моллюск… Впрочем, он всегда предпочитал защите нападение. И знал, что привыкнет очень быстро – так скоро, как это возможно, потому что нет времени ни на раскачку, ни на долгие пересуды перед делом. А раз на самое необходимое не хватало даже времени, мог ли он сокрушаться, что не испытывает ничего, когда жмет Стэну руку – вероятно, в последний раз? Роли сыграны. Сюжеты закончены. Лучше им расстаться так, боевыми товарищами, чем мучительно пытаться сохранить былое уважение в мире, где кунари и маги не ходят рука об руку. – Пусть тебе не придется никогда так надолго покидать дом. Мой народ на прощание говорит обычно, что надеется свидеться, – расплывчато, самыми кончиками губ, Рам усмехнулся, не став уточнять, имел ввиду ферелденцев, долийцев или никого конкретно. – Я не люблю банальное вранье. Удачи тебе на твоем пути, Стэн. – Рад, что ты понимаешь это, кадан, – кунари, присев, потрепал мабари по холке, жесткой ладонью пригладив такую же жесткую, торчком стоявшую от холода шерсть. Потом поднялся, оправился, снова вознесшись на три ладони выше, и покачал головой. – Но я скажу по-другому. Когда мой народ придет на юг, я не буду искать тебя на поле боя. Пусть твоя удача поможет мне в этом. Рам глубоко вздохнул, скользнул взглядом выше, мимо макушки собеседника на мачты карраки, украшенные ало-золотыми вымпелами какого-то антиванского торгового принца, и долгие секунды, пока он думал над ответом, тусклая ухмылка не исчезла с его губ. – Ты не понял, Стэн, – наконец, возразил Страж. – Мой совет не покидать дом – забота о твоей шкуре, не о моей. Потому что если кунари вторгнутся на юг, я не останусь в стороне и сделаю все, чтобы вы остановились после первого же шага по моей земле. «Моей земле», – сказал он, не задумываясь, и, осознав, мысленно повторил. И еще раз, растянув рот в нить незримой усмешки: у слов не было ни вкуса, ни запаха, как у лучшего яда, и все же, от них теплело в желудке. Это его земля. Все детство наставники и храмовники твердили, что магам принадлежит лишь клочок острова, над которым развеют их пепел после смерти, но Раму было мало. Мало Кинлоха, глади Каленхада, ближайших деревень – и судьба, словно услышав, дала ему шанс. Вот она, его земля. Та, которую он ненавидел, потому что ферелденский церковный обычай отнял у него Халиль, и которую любил всем сердцем, потому что от Остагара до Пика Солдата, от Морозных гор до Денерима эта земля вдосталь напилась его крови. Они были связаны прочнее, чем демон и призвавший его малефикар. Не просто так Страж носил канцлерский перстень на безымянном пальце левой руки. – Только такие, как ты, могут не дать битве превратиться в побоище, – со всей серьезностью сказал Стэн и, помедлив, склонил голову данью уважения. – Я расскажу о тебе своему народу. – А я позабочусь, чтобы мой не забыл тебя, – таким же кивком, гордым и искренним одновременно, ответил Рам. Они посмотрели друг на друга все с той же толикой безграничного уважения, оставаясь боевыми товарищами даже в миг, когда на словах должны были стать друг другу непримиримыми врагами. После Стэн поправил лямку мешка на плече, молча развернулся и взошел по сходням, исчезнув в нутре корабельного трюма. По палубе, как поджаренные заклятьем, носились матросы, воздух дрожал от ругани на трех языках – Рам посмотрел, как развернулся последний парус, обронил полушепотом: «Пойдем» и неспешно зашагал вверх по улице, сопровождаемый мабари, как тенью: его настоящая из-за тусклого света была совершенно не видна. Наверное, теперь они всегда будут с ним – тени. Память обо всех погибших, из необходимости, по воле случая или из-за его хладнокровного расчета: Дункан и Эамон, Ирвинг и Логэйн, Хозяйка Леса и Карридин. Рам не жалел: воспоминания настигли сами собой, словно рожденные хмарью раннего утра матриналиса, но не несли в себе ни тяжести, ни дискомфорта, ни горечи – развеивались так же легко, как зыбкие отражения в придорожных лужах. Он пытался сообразить, как давно выбирался из дворца – по всему выходило, что дня четыре назад, когда необходимо было переговорить с тейрном Фергюсом по поводу раздела земель возле Пика Солдата, – и еще более старательно шевелил мозгами, изобретая, каким бы образом выкроить из всех дел хотя бы один свободный час, чтобы вот так вольготно идти по городским улицам, позволяя мыслям переливаться в голове, словно жидкости по соединенным трубками сосудам. Оживившийся от утренней свежести Гвиндор совсем сошел с ума: прыгал и носился вокруг хозяина, суя любопытный нос в каждую щель и каждую трещину разваливавшихся от древности трущобных сараев. Наверное, только это их и спасло: Рам обернулся к псу, чтобы призвать к порядку, и стрела прошила воздух в пяди от его уха. Эльф резко отшатнулся обратно, ломая ритм собственного передвижения. Пока Гвиндор ощерился, показав желтые зубы и приняв боевую стойку перед хозяином, Рам успел одновременно навесить на них по щелчку пальцев простенькие барьеры, вспыхнувшие отсветами цвета кости, развести руки, сплетя меж ними ком атакующих чар, и почувствовать холод ветерка уже возле другого уха: вторая стрела симметрично первой просвистела мимо и вонзилась уже не в почву с влажным хлюпом, но с глухим стуком пробила насквозь стенку торгового склада. Рам сощурился. Не стряхнув с пальцев жжение подготовленных чар, обернулся через плечо, краем глаза продолжая наблюдать за улицей, но ни единого намека – ни жеста, ни тени, ни блика свечи в нише чердачных окон, – не увидел. Работал профессионал. Потому что только опытный убийца мог промахнуться с таким намеренным, до вызывающего нарочитым расчетом. Рам усмехнулся, стянул обратно ману, уже частично рассеявшуюся в воздухе, и спокойно подставил спину уличным поворотам, отвернувшись к стреле. Как и ожидалось, у ее конца, задевая оперение, была прикручена записка. Рам размотал оранжевую узкую ленточку, швырнул ее в грязь с еще более широкой улыбкой – именно так были перевязаны все свитки, которые он прошлой осенью доставал из сундука мастера Игнасио. С первого взгляда понял, что это, однако, не его почерк. И уже со второго вспомнил, кто писал так: с наклоном влево, лепя запятые так близко к рунам, что они казались просто приклеенным к ним черточкам. «Мой милый Страж», – начиналось письмо. Рам прочитал первую строчку, даже, наверное, одно лишь первое слово, и сладкий, как хмельной мед, голос Зеврана зажурчал в ушах, словно рядом кто-то разливал по кружкам фруктовый антиванский бренди. Рам улыбнулся сам себе, цыкнул на Гвиндора, чтобы перестал лаять, и прочел записку целиком. «Мой милый Страж! Дела у меня, как я и обещал тебе при расставании, идут просто замечательно. Не поверишь, но теперь магистры щебечут мне о своей преданности, хотя годом ранее, помнится, ни один из них ни снизошел бы лично замарать о меня руки – обошелся бы приказом кому-то из цепных псин. Теперь смеюсь, вспоминая твои желчные нападки на постаревших маразматиков. Ты, как всегда, был прав. Впрочем, в моем положении есть некоторая загвоздка. Я нашел прелюбопытную бумагу в одном из домов Отдохновения, представляешь: контракт на тайного канцлера Ферелдена! Со всем сожалением вынужден признать, что тут мой богатый опыт пасует. Не будешь ли столь милостив подсказать, за какую сумму согласиться на него? Я все-таки не очень разбираюсь в ферелденской политике, пусть и изучил эту прекрасную страну со всем свойственным мне тщанием. Буду благодарен. Честное слово, хотя ты, конечно же, не поверишь». В каждой завитушке, в каждом слове, в каждой небрежной запятой – это был, безусловно, Зевран. Если бы не день и уличное окружение, Рам рассмеялся в голос, а так только ухмыльнулся от уха да уха, кусая губы. При нем не было ни пера, ни иглы, чтобы проколоть палец и вывести завитушки кровью, а времена, когда он без раздумий кусал запястье, выпуская наружу бушующую жизненную силу, уже прошли – Рам и так страдал первую душную после победы неделю, когда жара заживо варила его в облачении с длинными плотными рукавами. В конце концов, у него всегда находилась в запасе идея получше. Эльф шевельнул губами и щепотью свел пальцы, на кончиках которых заплясала белая искра самой слабой молнии: ее мощи, впрочем, хватило, чтобы выжечь в древесине сарая глубокие обугленные борозды, сложившиеся в словесную вязь. Рам позаботился, чтобы стрелку, доставившему послание и наверняка наблюдавшему за ним с высоты одного из чердаков, не пришлось спускаться в поисках ответа. «На один медяк больше, чем стоит контракт на Гильдмастера Антиванских Воронов». Подушечки пальцев чуть жгло – все-таки, фраза была достаточно длинная, чтобы возиться с ней надоело. Но все труды окупала мысль о том, как усмехнется Зевран, получив ответ на столь желанный вопрос… И какие последствия грянут потом громовыми раскатами, закрутив в своем урагане по меньшей мере половину Тедаса. Рам жестом подозвал Гвиндора, носившегося вдоль надписи туда-обратно, и быстрым, но все еще полным наслаждения от прогулки шагом направился во дворец, открыто, во всеуслышание, улыбаясь серому небу, серому городу и серому от неопределенности будущему, которое лишь немногие могли разукрасить следами собственных решений. Определенно, Рам относился к этому избранному меньшинству. И пока он шел, смех распирал его изнутри, как чары воодушевления, потому что игра, созданная судьбой будто специально для него, только что началась.