Башня. После

Не бойся, верь мне, режь поводок, Мы будем вместе, мы будем вместе, Когда воскреснем. "Когда воскреснем", 25/17

Архидемон пытался взлететь, тяжело хлопая изодранными крыльями. Сквозь прорехи в перепонках на миг показывалось ржавое, в облачных струпьях небо, потом изнанку крыла подсвечивал магический огонек, обозначавший цель, и десятки заклинаний – чары ледяных клиньев, окутанные телекинетическим барьером стрелы, жгучие молнии, комья раскаленного добела пламени, – пропарывали чешую. Это был бесконечный цикл. Тварь взлетала, вспыхивала, на миг теряясь в разноцветных бликах заклятий, надрывно визжала так, что у подбиравшихся слишком близко к дракону воителей лопались барабанные перепонки, падала, хвостом и когтями отшвыривая надоедливых двуногих, и бой снова шел по накатанной. Впору было отупеть, подчиняясь этому ритму. У Скверны в крови прорезался голос, липкий, настойчивый, выворачивающий тошнотно нутро: против него не помогали чары целительской поддержки, и в итоге Халиль пришлось попросту смириться с этим. Принять шепот как часть себя – как бы ни хотелось вырвать эту часть из собственной головы, быть может, с костными обломками и ошметками мозга, – и продолжить биться. В начале редклифские вояки, вызвавшиеся прикрыть собой мажьи отряды, смотрели на нее снисходительно, с толикой недоумения – что хрупкая эльфийка забыла на передовой? Некоторые смеялись и пытались оттеснить ее назад, в тыл, другие озлобленно жаловались командовавшим рыцарям, что вот только остроухой пташки, за которой глаз да глаз нужен, им в драке не хватало. Халиль не обижалась – понимала, как глупо и забавно выглядела со стороны, да и спорить времени не было: ее, как Стража, ждали долг и первая линия атаки. Редклифцы сами поняли свою ошибку, когда эльфийка, не отвлекаясь от залпа морозной хватки, стряхнула с посоха и ладоней исцеляющие чары: рыцарь, скорчившийся в луже собственной крови, вдруг перестал надсадно кричать и нашел в себе силы отползти назад, под защиту каменных зубцов. Других, кого пришлось поднимать на ноги, по второму кругу бросая в бой, Лиль уже не успевала запоминать: столько их было, отважных воителей, защитников справедливости, и их кровоточащих, проклятых гниением, обожженных кислотой ран. Она билась на пределе сил, но не теряя трезвости рассудка: развешивала на окружавших ее рыцарей защитные барьеры, щедро расплескивала исцеления и телекинетические чары, держала на Стэне печать «Хранителя жизни» и в перерывах, когда удавалось вздохнуть – усталость давила на виски, как пыточный обруч, а может и что похуже, – умудрялась швырнуть в Архидемона пусть простенькое, но пропитанное ее отчаянным стремлением победить боевое заклинание. Словно бы сотни нитей сотен жизней сошлись на ней, оказались в ее руках, и Халиль, сражаясь за них – не за Ферелден, но за то, чтобы небо над Денеримом обратно стало голубым, – не думала ни о чем кроме боя, стражевского долга и того, что в свободной от посоха руке крепко держала прижатый лезвием к запястью нож. Это был подарок Зеврана. Он же научил ее пользоваться клинком так, чтобы короткий росчерк острием остался незамеченным чужому взгляду, ну а кровь на рукаве… Скажет потом, что задела гарлочья стрела. И все будет в порядке. – В сторону! – рявкнул, прикрывшись щитом от летевших веером обломков, рыцарь. Архидемон опять сорвался с места, когтями вырыв борозды в древнем камне, кругом брызнули щебень, пар и вонь его порченной гниением и Скверной шкуры. Маги барьерами прикрыли воинов, отступавших к последней кучке недобитых порождений тьмы, отряд авангарда, сосредоточив огонь на крыльях и подбрюшье твари, тоже двинулся по дуэльному кругу, отходя прочь от метавшегося во все стороны хвоста. Цикл опять замкнулся – Лиль устала считать, сколько раз ей уже казалось, что победа близка, и скольких они успели потерять за каждый миг непозволительно глупой сейчас надежды. Устала настолько, что не думала ни о чем, кроме как о контроле над своевольными чарами духа, которые всегда давались ей с большим трудом. Настолько, что когда рыцари восторженно взвыли – Архидемон напоролся на полукруг ледяных мин, изрешетивших его грудину, и рухнул, протянув длинную шею от туши к окраине площадки, словно мост, – вопль этот отозвался внутри не эйфорией, но болезненной мигренью. Халиль качнулась, поморщившись от вгрызшейся в виски боли. На миг ватное бессилие оглушило ее – она видела лица редклифцев, разевавшиеся рты, вскинутые в триумфе мечи, – но не слышала ни звука, кроме собственного сердцебиения. А потом разрозненные отряды сошлись единой волной, чтобы на волне воодушевления добить последних тварей, сунувшихся на макушку форта Драккон, и Лиль, замешкавшись, осталась почти одна. Испугалась – того, что упустит критически важный момент. Что им всем только показалось, и Архидемон вот-вот поднимет узкую голову, вывалит змеиный язык и плюнет в них ком оскверненной жгучей крови, от которой она ослепнет уже безвозвратно. Что дело не просто не закончено еще – а так далеко от завершения, что у них нет ни единого шанса… Она побежала, еще крепче стиснув во влажных от талого льда ладонях посох и кинжал, со всех ног, и практически врезалась в Логэйна. Доспех его почернел от копоти, щит ощерился зарубками и зазубринами, шлем свалился с взлохмаченной головы, но во всем остальном он обошелся без единой царапины – пусть его отряду не досталось целителя, Страж был в состоянии позаботиться о себе сам. – Надо добить тварь, – процедил сквозь зубы вместе с окровавленным плевком Логэйн. Утер рот тыльной стороной перчатки, встряхнулся, словно породистая гончая, и непримиримо уставился на эльфийку исподлобья, словно хмурым взглядом намеревался прожечь в ней дыру. У него вряд ли получилось бы: Халиль уже чувствовала себя пустотелой и легкой, как пушинка. Рев Архидемона изрешетил виски, магическое опустошение разверзлось бездной в животе, и это не считая незаживающей вечной дыры в груди… – Позволь мне. Она все-таки улыбнулась – тому, как продолжал Логэйн каждым жестом, каждым вздохом настаивать, что именно он должен рискнуть, бросившись с клинком на Архидемона, – но улыбка не продержалась долго, тут же сползла, как сожженная кислотой. В десятке шагов застонал раненный, и голос его Лиль узнала слишком даже хорошо. Для нее выбор был очевиден. – Конечно, – она кивнула, перебрала пальцы на кожаной оплетке посоха, заскорузлой от пота, крови и гари. – Конечно, иди. Удачи. Логэйн все с тем же хмурым выражением лица дернул уголком губ, взвесил в ладони клинок и, перехватив его поудобнее, примерился к разбегу до твари, грудой тухлого мяса упокоившейся на краю крыши. Он был уверен, что этим эльфийка поддалась на его уговоры и пожертвовала ему право последнего удара вместе со смертью. Пусть ей уже и пришлось пообещать, что она не будет вмешиваться в его счеты с Архидемоном – хотя в этом не было никакой необходимости, потому что ценой обещания было их взаимное спасение. Логэйн согласился легко, хотя и с неизменной презрительной ухмылкой – так и быть, обещание в обмен на мажью прихоть, почему бы и нет. Он не верил в ритуал Морриган. А Халиль верила. И потому сейчас дарила Стражу все то, от чего отказывалась с легким сердцем: бессмертие на страницах летописей, искупление грехов и геройский подвиг, который не забудется в веках. Несколько секунд эльфийка помедлила, наблюдая, как несется, подныривая под шею твари, воин, как блестит вскинутый вверх клинок, но развернулась и побежала в другую сторону на стон раненного. Вспышка белоснежного сияния, затопившая небо святой карой, обожгла ей спину, и голос Скверны, агонизирующий вместе с драконом, опять оглушил изнутри. Халиль рухнула на колени возле Эамона. Эрл был совсем плох – удар булавы раскурочил доспех с правой стороны, ребра скрежетали о сталь, когда он пытался вдохнуть, кровь уже проступила на губах пеной, запачкав бороду. Может, гордость помешала ему попросить помощи, может, никто в пылу схватки и не заметил, кто из гарлоков и когда подкрался к эрлу… – Ну что же вы так, – забормотала под нос, успокаивая скорее себя, чем старика, Халиль, затеплила в чаше ладоней синеватый огонек заклятья, плеснула им на рану, останавливая кровь и словно накрывая трепещущее мясное нутро защитной пленкой. Эамон сразу же задышал тише, без страшных присвистов и хрипов, которые издавали дыры в груди, но это был лишь крохотный первый шаг в исцелении, требовавшем десятков, если не больше, заклятий. А запаса Халиль хватило только на три: остановить окончательно кровь, хоть немного обезболить, не дав шоку утяжелить последствия, и срастить самую страшную прореху в правом легком. – Оставь, – прохрипел, едва шевельнув окровавленными губами, эрл. – Оставь, Страж. Бесполезно… – Вот еще, – упрямо тряхнула Лиль головой. Яростно и резко, почти гневно. Может, она и была тепличной магичкой, которая в лазарете Башни не видела ничего страшнее укуса крыс или синяков после падения с лестницы, может, Эамон и смотрел на нее снисходительно, почти отеческим жестом поправляя короткие прядки, все время падавшие на лоб, но это не значило ровным счетом ничего. Потому что это было давным-давно. Лиль штопала наживую раны Гвиндора, вытаскивала из живота Лелианы зазубренную гарлочью стрелу, вправляла крепкие кунарийские кости, раздробленные ударом щита, снимала мановением руки проклятья, растворяла корки ожогов и отгоняла саму смерть. Не бывать тому, что она сдастся сейчас, когда у них все получилось! Эльфийка прижала взятый обратным хватом нож к запястью, надавила, прикусив губу – прием был пусть прост, но омерзителен, сталь медленно впивалась под кожу, причиняя много больше муки, чем если бы она просто резанула поперек, не особо заботясь о красоте шрама, – но даже царапину оставить не успела. – Лучше мою, mia donna, – улыбнулся из-за спины Зевран, опустился рядом на колени и крепко схватил ее ладонь своей. Пальцам стало тепло и липко – Ворон уже сделал надрез, и Халиль не нашла ни сил в себе, ни времени, чтобы пожурить его за это. Ей было стыдно за каждую каплю, взятую у других, за каждую царапину на его или стэновой шкуре, за каждое заклятье, будь оно трижды необходимым для их жизней, сотворенное малефикарумом на чужой крови, но сейчас спорить и правда было неуместно – время Эамона измерялось не минутами, а секундами. Она выдохнула, сдув со лба налипшие потные пряди, ответно стиснула пальцы Зеврана и потянула тонкую магическую нить. Под бок рухнул разгоряченный Гвиндор – он знал, как лечь так, чтобы стать опорой хозяйке, а не помехой, – и Халиль с благодарностью привалилась к нему, поддерживаемая с двух сторон псом и Вороном так, что думать ей оставалось лишь о сущей малости: чарах и Эамоне, потому что они готовы были позаботиться об остальном. Нить тянулась медленно. Часто рвалась, путаясь в пальцах. И все же, Халиль тянула ее, ловко вязала узелки, накладывая шов или раскатывая магию по ране словно пленку целебного воска, и пусть прошла куча времени, пока она штопала, чаровала, заливала раскуроченное нутро травяным отваром и читала заклинания напополам с молитвами, у нее получилось. – Я… Я хочу… – даже чары обезболивания не спасали в полной мере – лицо Эамона все равно подернулось судорогой, и Лиль, едва покосившись на него, гневно потребовала не дергаться лишний раз, осложняя ее работу, только старик все равно не послушал. – Я хочу извиниться. За все то… Что наговорил. Тогда. Он едва шептал, сглатывая целые слоги, но последнее слово все равно оказалось достаточно острым и цельным, чтобы ранить. Тогда – это после Собрания Земель. Тогда – это в вечер, когда Лиль колотило после бурного дня, потому что Алистер, вызвавшийся защитить честь Серых Стражей, уже занес над Логэйном клинок для смертельного удара. Так было нельзя. Нельзя было убивать тейрна в дуэльном поединке, не дав сказать ему не слова, без суда, к тому же, на глазах у дочери, которой Халиль пообещала сохранить жизнь отца. Она знала, как тяжело терять близких, и не ради Логэйна, но ради просьбы Аноры, полной такой тоски и горечи, согласилась на это. Алистер ее не понял и отрекся от Ордена в тот же день. И Эамон не понял – правда, он не мог позволить себе умчаться за три девять земель, бросив все дела, армию и Мор на произвол судьбы, поэтому эрл остался в своем поместье, при своем мнении, и долго – кажется, пока Винн не догадалась заглянуть к нему в кабинет, – выговаривал Халиль все, что о ней и ее милосердии думает, пока она могла лишь судорожно хвататься за рукава мантии и держаться, чтобы не поддаться панике в его присутствии. Она часто плакала в окружении друзей, на лесных стоянках или в темных углах придорожных таверн. Но никогда – на глазах тех, перед кем должна была остаться в первую очередь Стражем, а уже во вторую – всем остальным. – Не надо, – мягко, словно успокаивала ребенка в лихорадке, прошептала Халиль и смахнула со лба Эамона испарину. – Не стоит извинений, я не в обиде. – И все же, Страж, – он снова захрипел, напугав ее до колик, и пока эльфийка срочно перепроверяла путаницу чар на ране, все пытался оформить в слова, как благодарен ей за этот бой и победу. – Я был не прав. Ты сделала… Свое дело. Смогла. Прости. Лучше оставь меня… Я… И помирать теперь не страшно. Он закашлялся остатками крови в горле, и Халиль поняла сразу две вещи: что на самом деле уже не стоит волноваться, раз он оказался способен на столь длинную мысль, и что она была полной дурой, раз не заставила его замолчать сразу. – Ну все! – строго, неосознанно украденным у Винн тоном сказала Страж и положила ладонь на его липкий холодный лоб. – Хватит разговоров, потом… Как-нибудь. Эамон попытался протестовать, но чары сработали, как полагалось: после вспышки аквамаринового свечения, окутавшего ладонь, эрл закрыл глаза и задышал совсем спокойно и тихо, погрузившись в глубокий целительный сон. Он ускорял излечение: очень скоро рана по краям стала нежно-розовой, цвета начавшей нарастать новой кожи, и ее пленка быстро сокрыла собой сколы ребер и сизую мякоть легкого, сделав Эамона обратно целым и окончательно отогнав от него смерть. Зевран – как только перестала быть нужной его кровь, – отцепил от пояса флягу, с немого кивка Стража смочил губы эрла, потом отдал сосуд ей. Покачал головой все с той же лукавой улыбкой, помог придержать за дно – рука тряслась, будто после осознания, что прямо сейчас она уже ничего не должна чаровать, только ждать результата, из мышц схлынула вся сила… Халиль подумала об этом – и тут же дернулась, спохватившись. – Зев, ты как? – наконец, она смогла разглядеть его целиком. Доспех был заляпан кровью не меньше, чем у Логэйна, левый наруч болтался на двух завязках, волосы рассыпались по плечам – косичка, служившая венцом, оказалась то ли рассечена клинком, то ли выдрана в рукопашном бою. А еще он улыбался. Не переставая, показывая ровные белые зубы, розоватая слюна на которых походила больше на вино, чем на кровь, и смотрел тепло и медово, с лукавыми, разгоравшимися лишь ярче, искрами. – Я в порядке. Полном. Лучше скажи, как ты. Конечно же, она даже не стала слушать – приложила пальцы к его шее, под ухом, прощупывая пульс, окатила эльфа и взглядом, и вспышкой диагностического заклинания, и это оказалось последним усилием, которое мог вытерпеть организм. Виски взбухли, как пузыри расплавленного свинца, тошнота подкатила к горлу. Пусть сидела она на коленях, от усталости тело все равно качнуло вперед – не помогла ни хватка, соскользнувшая с холки Гвиндора, ни попытка отшатнуться назад, спасли только вовремя выставленные руки Зеврана. Она упала в них – почти как в ловчие сети, мягко охватившие плечи. – Я тоже в порядке, – пробормотала Лиль, только ей не поверили – Зевран вскинул немым вопросом бровь и несильно встряхнул, будто надеялся хотя бы так получить правильный ответ. Виновато, прикусив губу, эльфийка улыбнулась, потупив взгляд – что тут еще сказать, в таком-то состоянии, когда даже ноги уже не держат, – качнула головой. – Ну правда же. Просто устала. Очень. – Это ничего, mia donna. Теперь, раз ты поквиталась со своим долгом, все время принадлежит только тебе. Можешь приступать к отдыху… Да хоть сейчас, – Зевран, выдержав крохотную драматическую паузу, улыбнулся еще шире. – Я посторожу. Лиль хотела сказать, что рано говорить так уверенно. Надо проверить, как дела у рыцарей и магов, помочь с раненными, убедиться, что отправленные по улицам отряды смогли уберечь мирных жителей от орды – столько дел, столько важного, о каком тут отдыхе речь? Но Гвиндор ткнулся лобастой башкой под бок, протолкнулся под локтем, положил подбородок ей на колени, придавив своей теплотой, такой тяжелой и уютной, что в теле мгновенно разлилась сонная нега. Она ведь даже на ноги подняться не сможет, если пес твердо решил ей в этом помешать – а значит, что остается? Лиль вздохнула и, помедлив, осторожно привалилась виском к зеврановому плечу. Он сидел так, что смотреть мог только на Эамона и скол стены, укрывавшей их, пока эльфийка, глядя ему за спину, видела и толпу рыцарей, обступившую Логэйна, и магов, с опаской и любопытством сновавших вокруг трупа Архидемона, слышала их радостные вопли, горластые призывы сигнального рога, барабанный ритм шагов – десятков, сотен спасенных людей, приближавшихся к Форту, словно мотыльки, приманенные волшебным белым сиянием. Это была победа. Настоящая победа. Их победа. Весь форт кипел этим осознанием и триумфом. Лиль наблюдала за всем со стороны, спрятавшись, как гусеница в кокон, в тень стены, под полог своей тихой невзрачности, за надежные объятья Зеврана, трепетно и нежно обвившие плечи – и впервые за долгое, очень долгое время она не страдала, и эта пустота – освобожденная от душевной чернеющей мути, – единственная была столь прекрасна, что в ее случае могла считаться настоящей радостью. – Спасибо, Зев, – едва набрав вдоха, чтобы шевельнуть вялым языком, только пробормотала Лиль и улыбнулась в никуда, спрятав лицо на теплом плече Ворона. – Спасибо тебе за все. Практически неделя понадобилась, чтобы зачистить город и окрестности от порождений тьмы. Проблемы копились снежным комом быстрее, чем их успевали решать: через два дня закончились запасы припарок, через четыре – ингредиенты для них, через пять начались перебои с провиантом. Подводы из Редклифа задержала разразившаяся нежданно гроза, после которой дороги раскисли, как сырое тесто, в то время как каждый день из тайных схронов, подвалов и складов рыцари выводили спрятавшихся горожан. Никто не предполагал, что с юга успело бежать так много людей – в каждом селении на один дом приходилось две-три оголодавшие семьи, у многих болели дети, некоторые в приступе паники бросались на пришедших на выручку солдат… Эамон бодро командовал отрядами прямо из лазаретной койки: немногим повезло так же – встретить целителя уровня Халиль в первые минуты после ранения. Королевский дворец превратился в центральный штаб, богадельню и госпиталь одновременно, все маги в обязательном порядке дежурили у кроватей больных в две смены. Халиль единственная, наверное, избежала этой участи – таланты Стража были неоценимы в поисках запрятавшихся гарлочьих отрядов, – но потеря Винн, оставшейся при Эамоне, и Морриган, сбежавшей сразу после битвы, тяжело сказалась на их компании. Грозы случались каждый день, удушающая жара днем сменялась почти осенним холодом ночью, поговаривали про скорые заморозки и голод – кругом, куда ни кинь взгляд, все было почти также плохо, как в дни, когда главной опасностью для королевства считался Мор, и Лиль… Лиль слишком устала, чтобы думать еще и об этом. Она со своим серостражевским чутьем всегда была в авангарде, и удары принимала первая, щитами, барьерами ауры и шахматной путаницей рун задерживая атаки порождений тьмы – где уж тут думать о будущем дальше, чем на пару часов желанного отдыха на бивуаке. Когда все закончилось, эльфийка хотела одного – доползти до кровати в выделенных ей покоях и заснуть до вечера. Можно до утра следующего дня – сколько разрешат совесть и строгие дворцовые управляющие. Если они будут милосердны, то в итоге целые сутки могут получиться, настоящее сокровище для измученного сознания… Но пришла Лелиана, бойкая, посвежевшая, облаченная в новое платье, перешитое из двух старых изольдиных – если бы Лиль не видела их раньше, в жизни бы не узнала, – в лихорадочный румянец и флер цветочных духов, сквозь которые пробивался едкий дух эльфийского корня. Мало того, притащила с собой толпу служанок, переговаривавшихся на все лады и со страстью обсуждавшие скорую коронацию. Лиль сопротивлялась, как могла, шипела, как лесная кошка, и едва ли не на коленях умоляла подругу о снисхождении, но бард была непреклонна: смеялась озорно и громко, наперевес, как кинжалы, удерживая в одной руке гребень, а в другой – роскошные ленты из орлейского атласа. Халиль купали, скребли, кололи иголками, подгоняя наживую подол платья, тянули во все стороны, словно гуттаперчевую – словом, что только с ней не делали. Розовая вода смыла въевшийся в корни волос тухловатый запах сырой соломы, на которой зачастую приходилось ночевать, щетки соскоблили с кожи коросты заживших ран, белила и румяна скрыли нездоровый от усталости, посеревший оттенок кожи – Лелиана умела наводить марафет ничуть не хуже, чем стрелять. Но разве могли все эти обманные уловки, облачив Халиль в чужую для нее шкурку придворной дамы, сделать из нее кого-то другого? В Соборе, ремонт в котором завершили в ускоренные сроки, пахло свежей яичной краской, сырой штукатуркой и ладаном зажженных в таком количестве, что сияние их перебивало витражный золотой день, свеч. И еще пахло духотой, от которой зыбкая головная боль колола виски и тошнота подступала к горлу, и толпа, радужно пестревшая нарядами и разговорами, обступала алтарное возвышение так плотно, что воздух заканчивался после третьего вдоха. Халиль всю церемонию пыталась смотреть вверх, на безмятежную Андрасте и стеклянные незыблемые узоры – бегство в фантазийную красоту витражей облегчало тяжесть нескончаемого, как жестокий малефикарский ритуал, дня. Первые кареты подкатили к крыльцу практически на рассвете, а закончился ритуал после полудня – когда были прочтены все полагавшиеся случаю молитвы, отслужена заупокойная по погибшим и воспета слава Ее Величества Аноры, мудрость которой рука об руку с силой Серых Стражей остановила Мор. И за все это время Халиль едва ли сказала пару фраз. Робко, давя в себе уничижительное желание вцепиться в горло и в клочья изорвать слишком тесный воротник, пробормотала что-то о благословении Создателя, а потом ее оттеснили в сторону, в тень церковных статуй, подальше с глаз. Перед толпой сияли Анора, на золотых волосах которой изящная, похожая скорее на девичий венец корона смотрелась, как влитая, будто сплели ее не из металлической проволоки, но из тонких кос, и Логэйн – в начищенных до зеркального (так, что глазам смотреть больно) доспехах. Халиль не злилась. Не могла злиться. Он ведь тоже молчал, только у него получалось лучше: ферелденская знать принимала строгость и холодность за благородство, в то время как искреннее радушие Лиль служило бы для них скорее жестом слабости. Она и так старалась прятать эту улыбку – кусала губы, давилась сухим нервным кашлем, прикусывая кожу на тыльной стороне запястья, неловко терла ребра на боку, стиснутые тугим корсетом, – и все думала, что лучше было бы ей скрыться целиком, чтобы никому (а особенно – Мак-Тирам) не портить этот праздник жизни. Толпа, город, народ – все они снова любили Логэйна, Героя, своими руками заколовшего Архидемона, и вместе с любовью своей дарили ему прощение. Единожды, вовремя отвлекшись от своих мыслей и покосившись на спутника, Халиль смогла разглядеть его виноватый взгляд. Потом церемония, перейдя на новый виток, снова развела их по сторонам – Логэйн, как бывший регент и отец, повел Анору к короне в руках преподобной матери, оставив эльфийку в стороне царственного пути. Но на миг Халиль увидела его запрокинутую – будто подставлявшую лицо солнечным косым лучам, – голову, излом напряженного кадыка и тяжелый, почерневший до дна зрачков взгляд, сопровождаемый едва заметным кивком. И ей хватило знать, что Логэйн помнит обо всем, потому что на большее Лиль, в общем-то, и не претендовала. В конце концов, что такого она сделала? Собрала в одну толпу изгоев со всех концов страны? Штопала их дырки и вываривала бинты в отваре трав, пока они воевали за всех живых? Ослепшая, просила помощи поводыря? Практически убитая, ждала смерти на холодном полу камеры в Дракконе, пока они придумывали план ее спасения? В этой войне победили их мастерство, благородство и упорство, Халиль всего лишь дала им шанс – а может, попросту струсила им препятствовать, только и всего. Она знала это. Соглашалась с этим безоговорочно. И только лишь по этой причине – из-за почти десятка улыбок (среди которых так не хватало ухмылки Морриган!), сиявших с высоты почетной гостевой ложи, – Халиль не сбежала с церемонии. Для этого она дождалась ночи. Темнота опустилась на Денерим тяжестью бархатного плаща. Теперь в ней не было опасности, тучи, так часто напоминавшие о дне битвы, растворились в тусклом звездном свете, уступившем пространство яркой подсветке окон дворцовых зал: Халиль впервые за все время после победы смогла посмотреть на иглу Драккона дольше нескольких секунд, не вздрогнув, да и когда судорога стрельнула в плечах, виноват был скорее холод. Все же, лето в этом году выдалось на редкость капризное – но даже это было эльфийке на руку, потому что слуги предпочли спрятаться на протопленной кухне, чтобы попировать остатками угощений и перекинуться в пару партий «Благодетели», и Халиль незамеченной пересекла внутренний двор. Лямка сумки с припасами тяжело давила на плечо. Эльфийка поправила ее, чуть приспустила ремень переброшенного за спину посоха и, придержав край капюшона и оглядевшись – сердце все равно колотилось в груди, как сумасшедшее, – скользнула под крышу псарен. При королевском дворе даже мабари жили роскошно – пахло здесь свежим сеном, чисто выскобленными полами и совсем немного – сырым мясом, при том так ненавязчиво, что эльфийка даже не поморщилась, глубоко вдохнув. Она двинулась вдоль загонов, приподняв в ладони огонек «Светлячка», нужный при том исключительно ей – Гвиндор, присмирив соседей глухим гортанным рыком, практически запрыгнул на край ограды, приветствуя хозяйку. На самом деле, границы загонов были весьма условны – если какие-то мабари обладали воистину злобным нравом, требовалась настоящая клетка, чтобы сдержать их. В этом тоже было своеобразное благо: калитку запирали на крючок исключительно символичным жестом, и Халиль, нашарив металл щеколды, выпустила пса на волю. – Тиша, тише, – зашептала она, щекотно смеясь. Гвиндор неловко подпрыгнул, но умудрился лизнуть ее подбородок, обдав жарким влажным дыханием. На контрасте стало еще холоднее – в животе заворочались неуютные мурашки, и Халиль, смирившись с бешеной радостью мабари, убедила его только не лаять так громко. Он посмотрел – своими слишком умными, человеческими глазами, – ткнулся лбом в колени и замолчал, мигом сориентировавшись в происходящем. Должно быть, для пса погоня не сильно отличалась смыслом от охоты – подстроившись под шаг эльфийки, он все равно то ненадолго вырывался вперед, то отставал, чутко вслушиваясь в воздух и вскинув морду вверх, чтобы учуять самый дальний и слабый запах: охранял, ответно возможной погоне выслеживая себе добычу. Наблюдать за ним было уморительно. А еще – стыдно, потому что о каком вообще преследовании могла идти речь? Кто бы навредил ей? Анора, наверное, только обрадовалась бы, рыцари Редклифа приняли ее любое решение, друзья, разве что, возмутились бы… Из-за них, наверное, Халиль и убегала как воровка – в ночной тьме, украдкой выверяя шаг, чтобы тонкая подошва сапог не шуршала даже о коварную мостовую ближе к тренировочным площадкам. Она знала, что они обязательно попытаются ее переубедить… И где-то внутри боялась, наверное, что ей не хватит духу устоять их сладкозвучным речам и обещаниям. Ей и так многое уже предлагали: роль королевской советницы – из чувства долга, заслуженное место старшей чародейки – за великие свершения, в которые Лиль все равно не верила, безмятежное путешествие по всем сторонам света – от щедрот души. Отказаться от славы оказалось легко. В Круг она все равно не вернулась бы – сколько Винн и Ирвинг не переубеждали бы, что после Мора Грегору будет не до старых обид: воспоминания… А вот Лелиане и Стэну напрямую сказать «нет» Халиль не смогла. Оставила записки – украдкой, пятнышки чернил от них до сих пор на пальцах жглись стыдом, но по-другому, как ни пыталась она обуздать свои расшатанные, потерявшие ориентиры чувства, не вышло. Зачем им это? Зачем прятать ее магию, охранять ночные кошмары, мириться с приступами паники, въевшимися в жизнь прочнее любой чахоточной болезни? Они говорили – потому что любят ее, потому что настоящая дружба от этого не сломается, потому что они искренне хотели помочь… Халиль поверила. Поэтому и сбежала: единственное, что она могла подарить своим друзьям напоследок – свободу от себя, и только. Хоть раз в жизни эльфийка хотела поступить так, как чувствовала необходимым, позволить близким жить той вольной жизнью, какую они захотят выбрать, потому что у всех них были желания и цели, и только одна Лиль, вглядевшись в труп последнего порождения тьмы, задохнулась от ужаса. Потому что поняла: ее миссия окончена, а кроме нее – цели, которую подарил Дункан, – ничего нет. Совсем ничего. Она была свободна и никому более ничего не должна. Выплаченным оказался долг за спасение из Башни, исполненным предназначение Стража, а до срока, когда придется спускаться на Глубинные тропы – почти тридцать лет… Хотя – Лиль улыбнулась случайной мысли, – с ее здоровьем время наступит раньше. Надо только придумать, как потратить его с пользой – и куда отправиться, на юг или север, когда они с Гвиндором доберутся до городских ворот. До них, конечно, еще идти и идти – проем, вырисовавшийся на фоне серых каменных стен, был всего лишь выходом с дворцовой территории, впрочем, уже это Халиль посчитала хорошим знаком. Выбраться без единой заминки у нее так и не вышло. Судьба опять напомнила о себе, и на этот раз у нее были золотистые, как антиванский бренди, глаза и голос, который казался еще более бархатным, чем самая темная ночная темень. – Ну и куда это ты собралась, mia donna, – проворковал Зевран и спрыгнул с крыши сарая. Халиль была готова поклясться, что старая развалина должна была скрипеть даже под шагами невесомых воробьев, не то что Ворона, но все-таки он сумел как-то пробраться по доскам незамеченным… «Совсем незамеченным», – весомо додумала эльфийка и покосилась с прищуром недоверия на Гвиндора. Мабари невинно облизнулся, дернул башкой, когда Зевран походя почесал его за ухом, и преспокойно уселся на зад, всем своим видом показывая, насколько старательно он выполняет свои телохранительские обязанности и насколько явившийся посреди ночи убийца является для него обыденным делом. Халиль подумала, что окружают ее одни предатели. Впрочем, столь обаятельные, что никаких сил сопротивляться не осталось. – Ага, задумалась над ответом. Уже вселяет надежду на пробудившуюся совесть, – безмятежно рассмеялся Зевран, показав белоснежную улыбку и ненароком поправил лямку рюкзака, пока небрежно переброшенного лишь через правое плечо. Только сейчас Халиль обратила внимание, что кинжалы он прикрепил по-походному – за спину, не к бедру. И смеяться ответно сразу расхотелось. – Зев, пожалуйста… – пробормотала эльфийка раньше, чем спохватилась, о чем именно будет просить. Он был милосерден – дал несколько секунд прийти в себя, – и Халиль, тряхнув головой (подровненные днем ранее кончики мазнули по выступающему от напряжения седьмому позвонку), вдохнула сквозь зубы. – Зев, пожалуйста, не надо. Не проси меня… – Почему же это? – нарочито недоверчиво, тоном оскорбленной невинности, парировал Ворон. – Я уже однажды попросил тебя оставить меня в живых, и вышло, как видишь, замечательно. Почему бы мне не попробовать еще раз? Смотри, это так просто: mia donna, могу ли я, уже клявшийся тебе в верности, пойти с тобой, куда бы ты ни собралась, начиная с сегодня и пока ты меня не прогонишь? Мабари сдавленно рыкнул, намекая, что никого вернее пса у эльфийки нет, и Зевран тут же поднял ладони вверх, признавая за собой почетное второе место. Халиль сглотнула. Воздух был холоден и свеж, хотя последняя гроза отплясала над Денеримом два дня назад – а у нее все равно в горле заскребло, будто наглоталась спиртовой полыневой вытяжки, горькой и жгучей. Вот что с ним делать? Как отвадить, он что, не понимает разве, как это опасно, что это и ей-то счастья не принесет, что уж говорить про Ворона? – Послушай, Зев, – все же собралась с мыслями эльфийка, – не надо. Я маг, Страж и малефикар… – каждое слово было как хлесткий удар, отрезвлявший радостное похмелье бегства, – и я хочу, чтобы об этом все забыли. Хочу попробовать… Просто жить, наверное. Очень скучно и вряд ли хорошо. – О, – Зевран закатил глаза, – сейчас ты убеждаешь меня в строго обратном. Прости, дорогая Страж, я во все твои таланты верю – в магию, храбрость, силу принципов и веру, – но только не в твое умение жить. Спорим, ты через три часа своей одиночного пути вляпаешься в какую-нибудь историю… М-м-м-м… – он прикрыл глаза, вдохновенно сочиняя, – скажем, там будут крестьяне в беде, целая куча вооруженных головорезов и ты, которая захочет их остановить. Мне кажется, в такой сказке без принца, ну а на худой случай – прекрасного Ворона вот никак не обойтись! Халиль всегда поражалась, как его взгляд может оставаться таким теплым – без разницы, окружает их морозногорская стылая ночь, тьма Глубинных троп, сырость коридоров Пика Солдата или, как сегодня, денеримская летняя прохлада. Зевран смотрел на нее, если не сказать – плавил взглядом, превращая кровь в жилах в густой липовый мед, и Халиль, уставившись на носки сапог, чтобы не позволять этой магии взять контроль над ее разумом, сильно, почти до соленого привкуса во рту, прокусила губу. – Так что если ты искренне веришь в свою цель, ты просто обязана взять меня с собой. В конце концов, кто, как не я, научит тебя жить, как полагается, а? А еще, – он продолжал сочинять, рисуя перспективы одной краше, – а еще, дорогая Страж, подумай, что случится, если занесет тебя, скажем… На другой берег Недремлющего моря… Халиль было стыдно прерывать его. Но еще стыднее было бы сдаться. – Зев, – совсем тихо сказала она, и на этот раз – тем самым тоном, после которого Ворон заткнулся, как будто в гортань ему попали несколько дюймов арбалетной стали. – Я не могу ничего обещать тебе. Я знаю, как ты относишься ко мне… То есть, догадываюсь… То есть, – она совсем смутилась, вспыхнула смущением и заговорила быстро-быстро, катая на языке дробинки слов как обломки ореховой скорлупки, – Зев, я не знаю, смогу ли дать тебе то, что ты хочешь. Мне стыдно мучить тебя, больно давать надежду, которая, может, никогда и не исполнится. Я люблю тебя – как люблю любого в отряде, потому что вы – моя семья, но Рам… Кажется, она не произносила его имя с того самого дня, как разоткровенничалась перед Вороном в лагере. Кажется, на имени была рунная печать немоты, потому Халиль не смогла договорить – спазм все же опередил, стиснул гортань узкой щелью, сквозь которую только сипеть да свистеть птичьим охрипшим свистом. Она потянулась костяшками растереть горело – и подняла взгляд, не выдержав повисшей между ними тишины, теплой, бархатной и опасной, как разлитый в венах яд. – Теперь у тебя никаких шансов от меня отвертеться, – Зевран улыбнулся и покачал головой. – Я был готов прыгнуть в пасть Архидемону, чтобы услышать это от тебя. Я никогда не попрошу большего. Никогда не захочу отнять чье-то место, даже если это место закреплено за мертвецом. Единственное, о чем я прошу – дать мне шанс… Не первый, увы. Но точно последний. Ну так… Что? Как он мог быть… Таким? Улыбаться безмятежно и смотреть при этом, как смертельно больной в лицо своей смерти? Плавить голосом мед, а пальцами – незаметно подобравшимися поправить упавшую на лоб прядь, – ковать сталь, ту железную махину, которая скрипела внутри эльфийки на вдохе и на выдохе, ту, что драла грудь рыданиями и никак, ни за что не убиралась прочь? Магия не помогала. А его руки и касания, ласковые, как лучи солнца сквозь витраж – очень даже. Халиль посмотрела на пса, которому порой доверяла больше, чем своим решениям, на его беззвучное одобрение, отразившееся во взгляде, а еще – вовнутрь себя, где жили воспоминания, где она все еще чувствовала себя единственно живой только у костра их стоянки, когда Зевран после очередной ссоры с Винн или Шейлой приносил одеяло и молча смотрел, как медленно она приходит в себя. Сколько он для нее делал. Сколько отдавал – не по уговору служения, не ради победы, а от себя и лично ей в руки. Вручал, как последний дар. Вручал, быть может, последнее… И что она могла подарить ему в ответ? Халиль вздохнула. Она должна была сказать «нет», отречься от этой последней ниточки, если действительно хотела попробовать с чистого листа, самостоятельно, без подсказок и поблажек от снисходительных друзей – но на миг в голове промелькнул вопрос, от них ли она бежала… Или от себя. От путаницы собственного нутра. От бесконечных вопросов, на которые ответ, на самом деле, был давно дан, потому что тогда, в Перчатке, Рам обнял ее в последний раз и вдохнул в нее свою смелость: жить свою жизнь, а не прожигать время в бесконечной погоне от самой себя. Случится ли беда, если она попробует? – Зев, я никогда не прощу себе, если с тобой что-то случится только лишь потому, что я попросила тебя быть рядом… – Ты, попросила? – Зевран снова показал зубы в насмешке и огляделся с карикатурно удивленным видом. – Ты, кажется, путаешь, потому что это я тебя сейчас упрашиваю, и, судя по твоим словам, получается не очень. Может, мне на колени вста… – Нет! – выпалила Лиль раньше, чем он закончил вопрос, и поняла, что попалась в ловушку – Ворон посмотрел с хитрющим прищуром, будто радовался, что угадал, и от этого взгляда она, как всегда, покраснела совсем уже неприлично. – А жаль, говорят, в таком виде я становлюсь крайне убедительным… – убийца хмыкнул и, пощадив смущенную Стража, смилостивился. Посерьезнел, будто наползшая тень крепостной стены притупила остроту его черт и взгляда. – Лиль, мою жизнь подарила мне по большому счету именно ты. Это слишком ценный дар, чтобы разбазаривать его просто так, и я, если хочешь, обещаю, что ни за что не помру так, чтобы тебе от этого сделалось хуже. – Обещаешь? – тупо переспросила эльфийка. – Да. Если ты пообещаешь мне то же самое. Халиль показалось на миг, что эта клятва намного прочнее свяжет их жизни, чем даже брачное обязательство или уже существовавшая – в самом начале пути, пока Зевран был скорее плененным Вороном, чем другом, – связь вассалитета. И стоило ли обещать так безрассудно, во времена после Мора, только освободившись – или хоть ненадолго избавившись – от долга Стража, и мага Круга, и смехотворно именованной Героини Ферелдена, в пару истинному победителю-Логэйну? Тяжело прошелестел вздох, что удивительно – не зевранов, а гвиндоров. Пес склонил голову вбок, тихо заскулил, словно умолял о подачке, толкнулся лбом под касание ладонью – Лиль привычно нащупала пальцами рельефный шрам за левым ухом, вздохнула так же тяжело… И кивнула так уверенно, что на плечи соскользнул капбшон, слишком просторный для ее обкорнанной после плена головы. – Хорошо, Зев, – нерешительно Лиль коснулась его ладони, горячей даже сквозь оленью кожу долийских перчаток. – Я буду рада разделить этот путь с тобой и пообещаю не рисковать бессмысленно, если ты поклянешься беречь себя. Она замялась буквально на миг – не забыла ли чего, – а взгляд Зеврана уже разгорелся угольями, и он совершеннейше коварным, хитрым, беспринципным и подходящим лишь убийцам способом перехватил ее ладонь тыльной стороной вверх и поднес к губам. – Я бы предпочел более строгую форму, чтобы и со смыслом ты не рисковала, но что поделать – во всем приходится идти на компромисс, – он ухмыльнулся от уха до уха, поджал плечами и, отступив на шаг, будто расшаркивавшийся аристократ, оставил поверх венок у запястья крепкий и трепетный одновременно поцелуй. – Обещаю, mia donna. Взгляд ничуть не изменился. Но теперь Халиль прочитала в нем такую бешеную, неприкрытую радость, что окончательно перестала сопротивляться. Только выхватила руку – поджатую, как озябшую воробьиную лапку, – и спешно набросила капюшон, пряча вспыхнувшие пунцовым румянцем скулы. Зевран, конечно же, захохотал. – Нам надо торопиться, – шепотом от смущения, но твердо, собрав все силы, одернула его Лиль. – Выбраться за город, как посветлеет. – Так значит, нас ждет романтическая ночная прогулка через весь город? Определенно, я в деле, дорогая. Веди. Она кивнула на рефлексе, развернулась на пятках – так, что кайма плаща хлестнула по щиколоткам и почти намертво обвила ноги, – и сделала первые суетные шаги. Но первым все равно помчался Гвиндор, ликующий своей бесстыжей победе, и пришлось ускорить шаг, чтобы поспеть за ним. К намеченному сроку они добрались впритык, застав пересменку стражи в караулке и едва успев выскользнуть через калитку для особых случаев, избежав сутолоки предрассветных сумерек перед открытием ворот. Как-то так вышло, что из Денерима они выбрались рука об руку. И никто не увидел, какую дорогу эльфы выбрали, потому что Гвиндор проскакивал все развилки тракта, решая все за хозяев, а они смотрели лишь вокруг – на красоту пробуждавшегося, спасенного от Скверны мира. На милость Андрасте, зацветшую у опушки. На рассветное небо. И друг на друга.