Вопрос выбора

— Шигео, — промычал Экубо над ухом, когда урок истории достиг своего апогея нудности. — Эй, Шигео. Но Шигео не слышал или делал вид, что не слышит. Он был увлечён игрой волнующих его мыслей, и Экубо понял это по его мечтательному взгляду, уткнувшемуся в потолок. Это было так не похоже на Шигео, которого он знал: на мальчика, увлечённо слушавшего учителя независимо от предмета и старательно записывавшего всё, что он говорит. Это помогало ему не только сокращать время подготовки к экзамену, но и внутренне себя дисциплинировать, только теперь Шигео напрочь забыл как о самовоспитании, так и о том, что через две недели его ждут контрольные тесты — в том числе по истории. Экубо стало интересно, о чём он думает, хотя любое занятие, кроме урока, сейчас казалось ему интересным. — Эй, Шигео, — проворчал он. — Что, о девушке замечтался? Моб растерянно вздрогнул — соседние парты сначала удивлённо обернулись на него, а потом тихо засмеялись: им, не видящим духа, показалось, что Кагеяма дёрнулся на ровном месте. Учитель смерил его строгим, но терпеливым взглядом, и промолчал: у Шигео была хорошая успеваемость, как, впрочем, и репутация, поэтому выговор обошёл его стороной. Неловкий до ужаса, Моб всё равно покраснел. Он медленно вывел на черновике иероглифы. Экубо взглянул через плечо и увидел слова: "Это вовсе не так". — Тогда о чём? Ты весь день сам не свой. Заболел, что ли? Шигео коротко покачал головой. До конца урока на его лице то и дело всплывало это глупое, беспричинное подобие улыбки, и Экубо хотелось знать, кто или что было её причиной. Да, это не его дело, но они ведь друзья, верно? А друзья делятся секретами, какими бы сокровенными они ни были. А иначе никакие они не друзья. Всё оставшееся время Шигео был одновременно тихим и довольным, и никак нельзя было сказать почему: день протекал обыденно, ничего особенного не происходило, даже тренировку в клубе не отменили и на работу вызвали, когда он уже ехал домой привычным для него рейсом — так откуда же всё это? В офисе, где теперь было заметно теснее, чем прежде, — Серизава хоть и пытался, но и из-за своей неуклюжести занимал много места, сильно шумел и не мог не вызывать улыбку — Моб сначала куксился. Рейген сразу понял, не отрываясь от ноутбука, на котором он разрабатывал новый дизайн своего сайта, что он хочет что-то спросить, но сказал первым: — Извини, Моб, только что звонил клиент и просил отменить заказ. Говорит, что у него просто крыша от антидепрессантов поехала, вот и стали мерещиться человечки всякие. Ну, ничего страшного, зато деньги сэкономили: больно надо на окраину города тащиться. Я же тебя не потревожил, правда? Серизава, сидевший на диване и перебиравший сжатые в замок пальцы, с надеждой взглянул на Шигео. Они ведь теперь были не разлей вода. — Нет, учитель, всё в порядке, — и уголки его губ дёрнулись, точно он хотел что-то добавить, но передумал. А потом застенчиво почесал затылок и повторил: — Всё в порядке. — Я рад! — Рейген хлопнул в ладоши над головой и продолжил увлечённо отбивать на клавиатуре свою изобретательную клевету. — Хочешь, останься, чай попьём. Или потом все втроём сходим и поедим собу. Экубо демонстративно кашлянул. Он, конечно, чай пить не собирался, но сам факт игнорирования его удручал. — А, ну да, и ты с нами, — на отвали ответил Рейген, и Серизава извинился за него. — Пожалуй, нет, — Шигео помял губы. — Я не за этим пришёл. Учитель, не могли бы вы одолжить мне свой... одеколон? Все трое непонимающе уставились на него, и Шигео покраснел, чувствуя на себе их пытливые взгляды: он как-то не планировал привлечь к себе столько внимания. В мыслях ему почему-то казалось, что всё пройдёт быстро и гладко, и вопрос, который он задаст, не вызовет ни удивления, ни любопытства. Рейген отмер первым, лучше всех понимая, где собака зарыта. Губы его по привычке растянулись в дьявольской улыбке, и он медленно вытащил из внутреннего кармана пиджака небольшой продолговатый флакон. — Что, Моб, взрослеешь? — и на пробу брызнул пару раз в воздух, как будто держал в руках тестер. Отчасти это было правдой. Шигео взрослел: у него уже сломался голос, выделился кадык и редко, едва видимо, выступала щетина, хотя и не щетина вовсе — светлый пушок. Прошла пора, когда единственное, чем он пользовался, был терпкий дезодорант, но и теперь одеколон был нужен ему на один раз, и он, надеясь поскорее закончить диалог, чтобы не вызвать лишних подозрений, сказал: — Н-нет, я не на совсем, я послезавтра верну, — и вызвал тем самым ещё больше недоумения и вопросов. Рейген хмыкнул и кинул флакончик, но Шигео, разнервничавшись, поймал его не рукой, а силой. Тёплая мощная аура успокаивала и возвращала в чувство. Духи́ мягко, не издав и звука, упали в сумку, когда Экубо, ничего и никого не стесняясь, спросил в лоб: — А тебе зачем? Моб опять напрягся, неуверенный в том, стоит ли говорить. Серизава понял его с полувзгляда и ответил: — Всё в порядке, Моб-кун, если хочешь, можешь не говорить, — и, встав, потрепал его по плечу, как это обычно делал Рицу, и это всегда вызывало приятное покалывание внутри. Он смягчился и, уже едва ли волнуясь, объяснил: — Завтра я иду на свидание и хотел бы выглядеть идеально, — сказал он таким ровным, безэмоциональным тоном, как будто собирался не на свидание, а на похороны. Но Серизава понимал, что Шигео искренне переживал о том, как оно пройдёт, и изо всех сил старался быть спокойным, чтобы не пустить ситуацию на самотёк. У Шигео была потрясающая сила воли и выдержка духа, и это признавал — и восхищался этим — каждый. Это было не свидание с Цубоми-чан — это все поняли сразу. Два года назад она отказала ему, и на этом их общение прекратилось. Больше в свою личную жизнь Шигео никого не посвящал: то ли боялся снова выглядеть безнадёжным в чужих глазах, то ли для него это было настолько интимно и важно, что даже с ними он не посчитал нужным посоветоваться. Рейген почесал переносицу, и Экубо был уверен, что сейчас он думает о том, как бы ещё развести наивных дураков, а не о том, что там происходит с жизнью его ученика. Но Рейген умел делать два — и даже больше, как Юлий Цезарь — дела сразу. Шигео не уходил, поэтому Рейген, чувствуя необходимость, спросил, нахмурившись: — С кем ты идёшь на свидание? В эту секунду он был похож на грозного отца, который боится, что его чаду могут сделать больно. Серизава этим моментом проникся и сильно покраснел, когда понял, что смотрит на начальника неприлично долго и недвусмысленно влюблённо. — С Ханазавой-куном, — так же спокойно, как и в первый раз, отчитался Моб и не заметил, что все как-то облегчённо выдохнули. Никто не сомневался в благонадёжности Теруки; стало не просто легко, а даже как-то радостно, что пассией Шигео оказался именно Ханазава — добрый, чуткий и искренне заботящийся о его благополучии молодой человек. Более удачный исход событий было трудно представить. Экубо смешался: ему хотелось узнать, с каких это пор Моб по мальчикам, давно ли он влюблён и почему он, Экубо, ничего не знает; но всё-таки он перетерпел и сдержался: Рейген бы обязательно начал паясничать и становиться в позу. Он всегда невольно защищал и оправдывал Шигео, и это, конечно, умиляло, но иногда и дико бесило: у Моба, помимо всего прочего, было и своё собственное мнение, которым он мог бы поделиться и без помощи учителя. — Удачи, Моб-кун, — улыбнулся Серизава, и Моб улыбнулся ему в ответ. — Я уверен, всё пройдёт отлично. Будь молодцом! — Только без поцелуев, — затянувшись (Шигео поморщился, потому что терпеть не мог, когда учитель курит, тем более в помещении, тем более при Серизаве, которого это почему-то всегда смущало), Рейген добавил с напускной жеманностью: — Рано тебе. А потом рассмеялся: — Да шучу я. Я в твоём возрасте чего только не пробовал. — Без подробностей, — фукнул Экубо. — Извращенец. — Я пока не думал о том, чтобы целоваться, — отвечал (врал) Шигео: учителю необязательно было знать подробности. — Но если до этого дойдёт, я не откажу Ханазаве-куну. Рейген присвистнул и добавил ещё что-то вроде "Вот это я понимаю", но слышно было плохо, потому что он закашлялся, как будто на него снизошла карма. Шигео, обещавший всё рассказать после, вышел из офиса и поехал домой в каком-то слепом волнении. Это было то колючее предвкушение чего-то неизбежно прекрасного, от которого живот сводит до тошноты, сердце колотится неестественно часто, а говорить — вернее, вести внятный диалог — становится почти невозможно. Он смотрел в окно на засыпающий город и ждал поскорее новый день, как будто от этого свидания, первого настоящего свидания зависела вся его жизнь. Экубо это видел и молчал, только иногда расспрашивая о каких-то мелочах, чтобы совсем не загнуться от тоски.

***

Он действительно был идеален: чистая выглаженная рубашка, прекрасно сидящие брюки, галстук, завязанный Рицу, и вычищенные до блеска туфли. Он долго думал о том, а не купить что-нибудь памятное или в принципе подарить подарок, но, потерявшись в идеях, решил, что сообразит на ходу. Стоя перед зеркалом и критически оглядывая себя с ног до головы, он не переставал представлять, как всё это будет, хотя вместе с этим боялся, что его ожидания не оправдаются — именно поэтому стоическое терпение было лучшим решением внутренней дилеммы. Неожиданно он обратился к Экубо: — Не мог ты в случае чего помочь мне? Пожалуйста. — В смысле? — Я хочу поцеловать Ханазаву-куна первым, — он задержал дыхание: воображение снова рисовало ту самую картину, которая снилась ему последние несколько дней. — Он всегда доминирует в наших отношениях, и я хотел бы хоть раз взять инициативу на себя. Он не хочет целоваться до тех пор, пока я не буду готов, но я... Я готов. Уже давно готов. — Понял, — кивнул Экубо. — А я чем могу помочь? — Если я струшу, я хочу, чтобы ты вселился в меня и подтолкнул. Это будет всего лишь одно мгновение, — как бы утешая, оправдывался Шигео. — Ничего больше делать не надо. — Ну, — задумался Экубо. — Не знаю. Неправильно это как-то. Но если ты хочешь, я сделаю всё, как пожелаешь. — Спасибо, — просиял Моб, и Экубо почувствовал сильную энергию, разбегающуюся во все стороны от его радости. Цветок в горшке, стоящий на подоконнике, неожиданно взмахнул в воздух и с треском упал обратно. "Ох уж этот подростковый возраст", — посмеялся про себя Экубо. Шигео в последний раз взглянул на наручные часы, брызнул одеколоном (тот был сильным, пахучим, заставил его два раза чихнуть) и поцеловал маму в щёку на прощание. Он хотел сказать Теруки, что уже едет, но посчитал, что испортит момент. Приятнее было ехать, совершенно не зная, чем сейчас занят другой, словно они оба хранили какую-то тайну, скрываемую от любопытных глаз, и могли открыть её только перед друг другом. Молчание и короткая разлука были необходимы, чтобы сделать встречу как можно более яркой и запоминающейся — к такому выводу пришёл Моб и положил телефон в карман, намереваясь не доставать его как минимум до вечера. Он был настолько взволнован, что чуть не проехал нужную станцию (но Экубо, чувствуя себя ответственным за всё, что сегодня должно было случиться, вытащил его из транса). Выйдя на перрон, Моб в первую очередь проверил, не помялся ли костюм и хорошо ли он вообще выглядит. Экубо вздохнул: — Ты слишком переживаешь, — как будто эти слова хоть как-то могли сгладить углы острого, выпирающего наружу волнения Шигео — старшеклассника, для которого ни один монстр в тот момент не был столь страшен по сравнению с близостью, которую ему предстояло испытать в первый раз в его жизни. Опыт с Эми, как он подумал, нельзя было судить: их чувства не были взаимны, и все свидания были скорее дружескими прогулками от нечего делать. А это был Теруки — совсем другой, не такой, как все. Для Шигео он был особенным (и сам об этом не подозревал). Неповторимым. Мысли снова, одна за другой, стали расцветать в его сознании, как распускаются первые почки на деревьях ранней весной, и совсем скоро сознание Моба из покатой лужайки превратилось в ухоженный королевский сад, куда пускают только короля и изредка — его придворных. Он наполнялся счастьем изнутри и, сам того не ведая, свернул в переулок с ясным представлением о том, что хочет подарить Теруки в этот первый важный для них обоих вечер. К его везению, в городе Специй всегда было много мелких лавок с красивыми побрякушками.

***

Поначалу их свидание не было даже похоже на свидание. Какие-то скованные (не до конца ещё осознавшие, что они пара), они бродили по городу, болтая о чепухе: об учёбе, погоде, что хотели бы съесть на ужин и как неплохо было бы в следующую субботу вместе сходить на фестиваль (опять-таки, уже как пара). Экубо, наблюдавший за всем этим со стороны, как курица-наседка, уже не мог дождаться развязки или, по крайней мере, кульминации. После перекуса в кафе — счёт поделили пополам, потому что, как оказалось, оба собирались заплатить друг за друга — они вышли и с удивлением обнаружили, что улицы уже давно опустели: темнело рано, и все спешили домой, чтобы провести выходной вечер с родными. Ночной и тихий, город Специй был полностью в их распоряжении; атмосфера сама подсказывала, что делать и как говорить: голос Теруки, обычно громкий и басистый, сам по себе снизился почти до шёпота, который, казалось, окутывал Шигео сладкой колыбельной (он всё прислушивался и прислушивался к нему, тянулся, как Икар к солнцу, не зная, как легко было обжечься). Они сцепили руки — именно сцепили, не иначе, потому что держали их так крепко, что те потели каждую минуту — под предлогом похолодания. Шигео не мог перестать думать о том, как большой палец Теруки щекочет тыльную сторону его ладони: этого жеста было достаточно, чтобы понять, как много чувств и эмоций он сейчас переживает (волнение, неловкость, смущение и много, чересчур много любви). Они прошли половину квартала, прежде чем остановились у побережья и присели на скамейку. Холодный ветер щипал лицо и трепал волосы, в особенности Теруки, у которого они так отросли, что пришлось собрать их в хвост. Шигео чувствовал непреодолимое желание потрепать его по затылку, перебрать короткие колючие волоски. Картина, распростёршаяся под ними, захватывала дух (море, объятое лунным светом, пенные брызги, танцующие у берега, а иногда — разбивающиеся о буны; плеск, напоминающий завораживающую песнь подводных обитателей, для которых день, наверное, только начинался; солёный воздух, сильно и незаметно ударяющий в нос). Но всё это было несравнимо с Теруки, который таким же магическим взглядом окидывал необъятное прибрежье и при этом держал руку Шигео в своей; ладонь мало-помалу ослабла и её хватка стала мягкой и нежной. Шигео уже не помнил, что происходило в тот момент, когда он смотрел на Ханазаву, но чувства (их было так много, даже слишком, особенно для того, кто всю свою жизнь пытался держать их в узде, чтобы они не возымели власть над силой) таким же неукрощённым, диким океаном разлились в нём, намереваясь утопить (дышать и вправду стало трудно, ветер стал слишком холодным). — Кагеяма-кун, ты замёрз, — сказал Теруки, усмехнувшись. — Вот, держи. Он снял свою куртку, под которой был толстый свитер с яркой нашивкой, — это так контрастировало с официальным видом Моба, что Теруки ещё раз усмехнулся — и надел её на чужие крохотные плечи. Куртка действительно была не по размеру, большая, просторная и главное, что в ней во всей чувствовался Теруки. Его тепло и запах, ключи с брелоком, лежащие в кармане и запах мяты на воротнике, потому что он только что жевал жвачку. Шигео коротко его поблагодарил и, опомнившись, пролепетал: — Я же забыл про подарок, Ханазава-кун. Он достал из внутреннего кармана коробочку — набор разноцветных заколок, невидимок, резинок. Теруки вытаращил глаза от удивления. Шигео не думая вытащил самую красивую шпильку (она была полосатая, с блёстками) и аккуратно вдел в чужие волосы — та даже в темноте блестела ярко-рыжим. Теруки пощупал её, поправил, чтобы было удобнее, и просиял, как маленький ребёнок. Это в нём и любил Моб: Теруки был настоящим. Он никогда бы не сказал, что этот подарок был ребяческим или, что ещё хуже, девчачьим. Он искренне обрадовался и восхитился чутким вниманием Шигео. Он было потянулся его поцеловать, но очнулся и обнял, мазнув губами где-то у уха. Тогда Шигео понял: теперь или никогда (ведь он отсрочил поцелуй настолько, насколько это было возможно). Но Теруки перебил его и тоже достал подарок, тоже маленькую коробочку. Из неё он вынул агатовое кольцо — простое, чёрное, переливающееся в матово-белом свете луны и выглядевшее, словно оно было украдено у старой волшебницы. Ханазава взял его руку, дрожащую от волнения, и надел кольцо на указательный палец, задержавшись, чтобы снова насладиться прикосновениями. Они смотрели друг другу в глаза может быть мгновение, может, два (времени для Кагеямы больше не было, он его придумал), и Теруки вдруг, наклонив голову, улыбнулся, обнажая зубы. Его тихий смех заглушил море, как будто его и вовсе не существовало. Фонарь недалеко от них перегорел, и в тусклом свете они видели лишь очертания друг друга. Моб, чувствуя кольцо на пальце, принял единственно правильное на тот момент решение: он — неожиданно для Теруки — излучил волну энергии, чтобы заглушить чужую ауру, и стал ждать. Экубо, прятавшийся за дальним фонарным столбом, всё понял: не прошло и секунды, как он преодолел расстояние длиною в сто метров, и нехотя вселился в Шигео. Он посмотрел на Теруки чуждыми глазами и, чтобы поскорее всё кончить, кинулся к нему, ударяясь губами об губы. Было слишком темно, чтобы Ханазава успел что-то понять (хотя бы то, что у Кагеямы, чёрт побери, красные отметины на лице), но Экубо, всё равно смущённый ситуацией, тут же выскочил, ничего не успев почувствовать, и сбежал. Шигео, придя в себя, глубоко вдохнул. Защитная прослойка тут же исчезла: Моб был занят другим — губами Теруки. Он прижался к ним, мягким, податливым, повинующимся и слушающимся только его одного; пахнущим острой мятой. Он взял руки Ханазавы в свои, понимая, какие они — у них обоих — горячие при такой холодной погоде. Какое-то мгновение он просто ждал. Проверял. Устанавливал дыхание. Не открывал глаза и знал, что Теруки их тоже не откроет: доверял ему. А потом океан ударился о борт корабля, едва не сломав его. Сначала поцелуй был мягким, воздушным, как белый шоколад — как это вообще пришло ему в голову? — но потом Теруки, специально или нет, стал напирать. И Шигео не простил его: стал напирать в ответ, ещё сильнее, так, что неосознанно пустил в его рот язык, хотя это и стоило больших усилий. Он горел от смущения. Но Теруки — корабль — пал. Перевернулся и утонул. Он тихо застонал, и Моб непонятно как вытерпел это. Сначала он хотел отстраниться, потому что подумал, что Теруки неприятно, но быстро понял, что ошибается. Они сидели (или обнимались, никто из них не мог точно этого сказать) вплотную; куртка спала. Они не заметили, как сорвались: энергия, сине-жёлтая, разве что случайно не перевернула соседнюю лавочку. Свет от неё был виден далеко отсюда, и когда Моб открыл глаза, — в тот же момент, что и Теруки — и встретил взгляд напротив, то отстранился. Он надеялся, что сделал это спокойно и медленно, а не рьяно и испуганно, как это было ему свойственно. Свет исчез (блестели только луна, шпилька и агатовое кольцо). Они сидели, бегло дышали и молчали — счастливые, перевозбуждённые и иногда взглядывающие друг на друга и поэтому хохочущие.

***

Было уже около десяти вечера, когда Моб вернулся домой. Теруки настаивал, чтобы проводить его, но Шигео отказался: во-первых потому, что сам бы потом переживал за Ханазаву, который, согласно расписанию, вернулся бы домой уже за полночь, во-вторых потому, что и так уже был вымотан эмоционально и физически (хотя расставаться с курткой Теруки было действительно жалко: он успел привыкнуть к ней, как к своей). Когда Шигео вышел из душа, собираясь готовиться ко сну, Экубо, впервые появившийся со времени его возвращения, спросил: — Ну как всё прошло? Бодрячком? — Д-да, — смущённо пробормотал Моб, вспоминая, каково это, когда твои губы соединяются с чужими. — Всё отлично. Ещё раз спасибо. — Ладно, брось, — довольно развёл ручонками Экубо. — Я просто рад, что операция "Стопроцентная любовь Моба" прошла успешно! — Операция? Стопроцентная любовь? — Я пошутил, — успокоил он его. — Я это только что придумал. Но слушай, ты уверен, что Ханазава ничего не заметил? Моб кивнул: — Я же создал энергетическое поле. — Ага, такое, что фонарь перегорел, а меня на сто метров отбросило! — Прости, — сказал Моб, а когда Экубо улыбнулся — улыбнулся ему в ответ. — Спокойной ночи. — Спокойной. Лёжа в постели, Шигео наконец-то достал почти разрядившийся телефон, где было около пяти уведомлений: рекламная рассылка, прогноз погоды, сообщение от оператора мобильной связи и два сообщения от Теруки: "Я дома" "Спасибо тебе за всё, Кагеяма-кун. Ты лучше всех!" И пока Шигео улыбался, глядя на экран, пришло другое сообщение, полное смайликов с сердечками: "Сладких снов" Видя, что телефон почти сел, Шигео быстро настрочил "И тебе" (с ошибками) — и мобильник отключился. Он снял с пальца кольцо, повертел его, любуясь тем, как чернь переливается в свете холодной лампочки, и спрятал под подушку. В эту ночь Моб спал особенно хорошо, без кошмаров и случайных пробуждений, и к утру был свеж, бодр и в приятном настроении.